Серова Евгения Викторовна Руководитель Аналитического центра агропродовольственной экономики Положение в агропромышленном комплексе Серова: Я вас поздравляю с днем рождения страны. Меня организаторы попросили поговорить в этот раз о национальном проекте, который реализуется уже 9 месяцев. Кое-что в проекте стало более понятным, а кое-что – еще менее понятным, и я решила все это объединить. Правительство уже внесло в Думу проект бюджета на следующий год, что свидетельствует о том, что основной финансовый документ страны с национальным проектом согласован. Это основные темы, которые я сегодня хотела бы осветить. Я не знаю, может быть, кто-то был на моих предыдущих лекциях, может быть, нет. Я коротко расскажу о содержании проекта, как оно видится в настоящее время. Немного попробую поговорить о доступной статистике, о степени реализации проекта. Потом уже пойдут мои «измышлизмы» по поводу рисков его реализации и того, что нужно сделать, что нужно, с моей точки зрения, корректировать. И, последнее, как соотносится аграрный бюджет на 2007 год с реализуемым национальным проектом, что согласуется, что не согласуется, и как в этом законе просматривается национальный проект. У национального проекта, собственно говоря, три цели. И в начале я бы хотела поговорить об обоснованности этих целей. Первая цель и, наверно, основная – это развитие животноводства. В чем суть проблемы, почему эта проблема поставлена? Прежде всего, это не специфика России, с этим столкнулись все транзитные экономики – резкое падение животноводства в первые годы реформ, то есть структура сельского хозяйства в стране резко изменилась. Если в советское время 60% продукции сельского хозяйства создавалось в животноводстве, то сейчас, несмотря на то, что ситуация несколько улучшилась, подъем произошел, животноводство дает 40%, растениеводство – 60%. Как мы с вами пронимаем, животноводство – это второй передел, это продукция с более высокой добавленной стоимостью. И развитое животноводство – это свидетельство более развитого аграрного сектора, при прочих равных условиях, естественно. Я не рассматриваю, допустим, монгольский вариант, где только отгонное животноводство и так далее. При такой структуре экономики, как в России, животноводство – это все-таки второй передел. То есть это растениеводство, пропущенное через животное, и, соответственно, добавленная стоимость. Это одна часть проблемы – попытка возродить животноводство. И я здесь не рассматриваю причины, почему это произошло. Во многих лекциях, с которыми я в этой аудитории уже выступала, – они висят на сайте, их можно посмотреть – я объясняла, почему это произошло. Поэтому не будем на это тратить время. Одновременно, почему появилась возможность заняться своим животноводством? То есть, ну упало животноводство, упало – спроса нет, можно про него забыть. Но если мы посмотрим, как у нас с 1998 года нарастает импорт животноводческой продукции, то увидим, что, вообще-то говоря, спрос растет и удовлетворяется он не за счет собственного производителя. То есть, вообще говоря, проблема есть, и ее вполне можно решать посредством национального проекта. Здесь я, может быть, сделаю маленькое отступление по поводу жанра национального проекта – что это такое, и как я, например, это понимаю. Вы знаете, у нас четыре национальных проекта. Сейчас обсуждаются еще три, которые, возможно, будут приняты. То есть, в моем понимании, у нас есть некая экономическая политика, которая, в первую очередь, реализуется через бюджет и через другие государственные документы – федеральные целевые программы и так далее. Это как бы текущий режим регулирования государством экономики. Но могут возникать какие-то разовые проблемы, которые мы хотели бы решить, потому что это либо особо острые проблемы, либо у нас появились лишние деньги, и мы можем с их помощью решить какие-то проблемы, которые в обычном режиме не решаются. И тогда общество приходит к некоему консенсусу по поводу национального проекта. То есть мы делаем что-то сверх обычного. На примере бюджета каждой семьи это более или менее понятно. Мы живем в каком-то там режиме, покупаем периодически еду, платим за квартиру и услуги, покупаем одежду. Если что-то у нас там резко произошло – обвалился потолок, например, – значит, надо делать тот самый национальный проект или семейный проект по починке квартиры. Или мы вдруг выиграли деньги в лотерею. Можно позволить себе решить еще какую-то проблему, ну что-то купить там сверх обычного. Вот что такое национальный проект. У нас же получилось, что эти национальные проекты (это будет очень важно, когда мы будем рассматривать бюджет) – это все равно, что выиграть деньги в лотерею и пойти в супермаркет купить обычную еду. То есть нелепо. Ну, купить чуть больше этой еды. Особенно, если мы посмотрим на проекты, не связанные с сельским хозяйством, на три остальных проекта. В моем представлении, они вообще не решают каких-то особых проблем. Ну что значит заплатить учителям или врачам больше? Вообще надо платить врачам больше, учителям надо больше. Почему это национальный проект? Понимаете, да? Вот если к национальному проекту подходить с такой точки зрения, то проблемы сельского хозяйства, как они поставлены, может быть, и не национальный проект. Потому что, когда пишут, что наша цель – 130 тыс. скотомест, мне за державу обидно. Потому что национальный проект в Америке – это нанотехнологии, это компьютеризация села, а в России в XXI веке все еще 130 тыс. скотомест. Вот мне обидно, что у моей нации национальным проектом является вот это. Я уже высказалась, что значит национальный проект по повышению заработной платы учителям. Я еще понимаю какое-то прорывное изменение системы обучения, допустим. Но если мы не будем принимать во внимание вот эту часть истории и будем говорить уже только о самом национальном проекте, то цель некоего слома этой тенденции можно представить как то, что мы хотим резко сломить тренд и начать заниматься животноводческой продукцией. Не знаю, насколько это очень национально, но, в принципе, можно эту цель считать обоснованной. То есть попытка осуществить замещение импорта отечественным животноводством – это, с моей точки зрения, не такая уж бессмысленная цель. Вторая цель аграрного проекта – это стимулирование развития малых форм хозяйствования. Что здесь имеется в виду? Вообще-то, это такая «свальная» цель, тут всего намешано. Здесь имеется в виду и фермерское хозяйство, хотя не очень понятно, что такое у нас «фермерское хозяйство», и почему оно у нас «малая форма», когда у нас самые эффективные фермерские хозяйства – это 3 – 5 тыс. га со 100 чел. в найме, то есть это не совсем малая форма. Это и личные подсобные хозяйства, и кооперативы этих малых форм. Здесь я привела две картинки, чтобы показать, насколько актуальна эта проблема, и как ее можно решать. В отличие от первой, здесь для меня не все так однозначно. Если первая цель как-то более или менее мне понятна, то вторая мне представляется не очень понятной, особенно когда мы с вами пойдем немного ближе и посмотрим, какие мероприятия для достижения каждой цели предлагаются. Вот здесь, на этой картинке, показана доля личных подсобных хозяйств не в объемах производства, а в том, что поступает на рынок. Если вы посмотрите, то самое большое тут – рост продаж мяса в 2002 году. По моим предположениям, просто произошло массовое вырезание скота в личных подсобных хозяйствах, что и дало всплеск продаж мяса. Как вы понимаете, население стало освобождаться от этого скота, поэтому доля мяса на рынке выросла. Но если этот исключительный случай убрать, то, как вы видите, все тут – до 25%. То есть личное подсобное хозяйство, вообще говоря, не такой уж крупный производитель сельскохозяйственной продукции. Это некая странная традиция тащить семейное хозяйство в производство. Тот, кто слышал меня неоднократно, наверно, уже знает мою идею фикс. Но я повторяю, давайте посмотрим. Если вы произвели корзину помидоров, то вас даже включают в сельскохозяйственную перепись и опрашивают, так как вы считаетесь сельскохозяйственным производителем. Если вы из этих помидоров сделали томатную пасту или законсервировали (я сейчас скажу, и вы сразу почувствуете всю абсурдность этого), вас никто в пищевую промышленность почему-то не включает. Хотя та же семья, та же деятельность. А если уж, упаси боже, вы продали свои консервы, консервированные томаты на рынке, а деньги в рост отдали соседу под процент, то уж личное подсобное хозяйство в банковской системе – уже совсем смешно. Так почему же в сельском хозяйстве корзину помидоров мы считаем сельскохозяйственным производством? При этом, я еще раз говорю, это ни в коей мере не означает, что нужно запретить производить эту корзину помидоров и запретить ее продавать. Ради бога. Домашнее хозяйство существует для того, чтобы выжить. Домохозяйство, семья чтобы выжить, может заниматься чем угодно: ремонтировать машины, телевизоры, печатать на машинке, помидоры производить, торты продавать. Это все семейная занятость, это все некое подсобное производство семьи. Но расписывать это по отраслям – нелепо. Мы же тащим это все в сельское хозяйство. И применяем к нему все те же меры, что и для товарных производителей. Вторая картинка. Я хочу показать, что когда мы говорим «личное подсобное хозяйство», то мы имеем в виду некий конгломерат и представляем сразу бабушку с пучком лука или петрушки у метро. На самом деле, это очень разнородное образование. Это не гомогенное экономическое образование, он очень неоднородное. И вот здесь оно показано. Уже хотя бы это говорит нам о необходимости аграрной переписи, которая была проведена. Это, правда, по данным пилотной переписи. Эту картинку мы писали по 6 районам 3 областей страны, в которых прошла пилотная перепись. В общей переписи доступа к таким данным не будет, потому что это – индивидуальные данные, и они по естественным причинам сразу засекречиваются. На страновой уровень выходят только агрегированные данные. Но вот в пилотной переписи нам удалось такие данные увидеть. Картинки все абсолютно одинаковые, поэтому я привожу для одного района. Естественно, я не могу сказать, какой это район. Вот здесь – это все личные подсобные хозяйства этого района. А здесь аккумулированный результат производства сельскохозяйственной продукции этих хозяйств. Так вот, если вы посмотрите, то половина из них производит менее 5% валовой продукции сельского хозяйства. Я этого не нарисовала, но верхние 10% производят 50% валовой продукции. Вот эта половина – это люди, не имеющие скота и имеющие порядка 6 соток земли. То есть есть при доме усадьба какая-то, что-то выращивается в основном для собственного стола. А вот здесь –это уже фермерские хозяйства, которые не регистрируются как фермерские хозяйства по понятным опять же причинам. Так вот, мы их всех объединили в один агрегат, и они все попадают вот сюда. Когда мы будем говорить о мерах и о рисках, мы с вами увидим… То есть, еще раз как бы суммируя этот слайд, я бы хотела сказать, что здесь эта цель мне представляется не очень понятной. То есть не понятно, с кем и для чего мы здесь хотим работать. То есть, еще раз вслушайтесь, «в стимулирование развития малых форм». Кого? Вот этих вот? Мы хотим стимулировать каждого сельского жителя производить для себя продукцию или что? То есть, если в предыдущей цели понятно, что хочется сделать. Не понятно из названия каким способом, но хоть понятно. Здесь не понятно, чего мы хотим. Стимулирование развития малых форм. Кого, для чего? И третья цель – это обеспечение жильем молодых специалистов на селе. Пока опять по обоснованности этой цели. Мы столкнулись с большой проблемой – она на всем постсоветском пространстве практически одинакова. Вот я только сейчас вернулась из Эстонии, Латвии и могу сказать, что там эта проблема не менее остра. Мы столкнулись, с одной стороны, с абсолютной избыточностью сельского населения по сравнению с тем производством, которое там есть. Много труда и малая потребность в этом труде выливается в очень низкую заработную плату. Это понятно. А второй момент во всем этом – это то, что этот труд ниже низкого по уровню качества. Это нижайший по качеству труд в стране. Как выразился один эстонский руководитель агрофирмы, которую мы посетили в прошлую субботу, «если человек умеет по часам определить, сколько времени, а еще к этому умеет водить машину, то он тут же уходит в город, он очень высоко квалифицированный рабочий». А вот все, кто не умеет этого, остаются в эстонской деревне. А теперь перенеситесь из эстонской деревни в российскую – кошмар бедствия вы уже можете себе представить. Вот на этой картинке показана ситуация с образование во всей экономике и в сельской. Данные представлены достаточно плохо. Я полный ряд представить не могу. Но вот вы видите, как за пять лет ухудшается ситуация. Даже среднее профессиональное образование в деревне вымывается. То есть все, кто могут найти работу в городе, туда и уходят. В деревне остается только низко квалифицированный труд. В чем проблема? В общем, интуитивно это понятно, но мы проводили обследование. Я вам сейчас покажу кое-какие результаты. Это вот мы опрашивали 1000 выпускников пермских университетов – четырех ВУЗов в Перми. Сейчас мы заканчиваем обработку. Мы провели в 5 городах, включая Пермь, опрос уже порядка 5 тыс. выпускников ВУЗов. В Перми у нас уже будет динамика, при каких условиях люди поедут в деревню работать. Здесь много интересного, в этой раскладке. Естественно, было несколько возможных ответов. Естественно, был не один ответ. Но если вы посмотрите, то абсолютно преобладает (это не только сельские жители, это и те, кто родился в городе) заработная плата, хорошие условия труда и карьерный рост. А дальше, сразу после них, идет жилье. Данные в этой табличке не имеют прямого отношения к нашей теме, но мне очень нравится этот результат, и мне его хочется показать. 17% выпускников сказали, что они бы поехали, если бы там был Интернет. На этой выборке это 170 человек. Понимаете. И это – высококвалифицированные специалисты. Зарплату государство обеспечить не может. А что может обеспечить государство – это жилье, инфраструктура. Поэтому на этом фоне помощь в обеспечении жильем так, как она в реальности делается (это я в дальнейшем покажу), тоже, на мой взгляд, не совсем бессмысленный проект, особенно если это делается вместе с региональными властями. То есть я бы сказала так: это необходимый, но недостаточный элемент. Потому что здесь еще наряду с жильем – коммуникации, транспорт. То есть жилье может быть хорошим, но современный молодой человек не захочет жить в отрыве от всей остальной жизни. Ему нужна дорога, телекоммуникации для того, чтобы общаться с себе подобными. То есть просто жилья недостаточно. Но хотя бы жилье. Здесь я не буду останавливаться. Это результаты опросов в трех областях –Пермской, Ивановской и Нижегородской. Это – по каким причинам руководители предприятий не могут привлечь необходимую им квалифицированную рабочую силу. Как вы видите, четверть отвечает, что нет жилья. Таким образом, мы видим с вами три цели проекта. Я просто здесь сейчас суммировала. Вот эту цель я немножечко переформулировала для того, чтобы она имела хоть какой-то смысл. Не просто стимулирование малых форм хозяйствования. Если мы будем ее рассматривать как часть проблемы повышения уровня благосостояния в селе, то она, может быть, тоже как-то будет иметь смысл. И не просто обеспечение жильем молодых специалистов на селе, а как привлечение квалифицированных кадров в село, то это тоже для меня, как аналитика, более понятно. Была еще одна цель. Если вам представляется, что проект – это нечто, написанное на бумажке и принятое, в январе начавшее реализовываться, то это глубоко идеалистическое представление. Проекты были приняты в конце прошлого года. С января они должны были начать реализовываться. Я сказала, по крайней мере, по аграрному проекту. И только к маю стало понятно, что такое есть проект. То есть реально на сайте Минсельхоза что-то появилось. С моей точки зрения, по остальным трем проектам не ясно до сих пор, что реализовывают. При обсуждении с коллегами, которые занимаются этими проектами, мы время от времени сравниваем эти проекты. И только сейчас становится ясным, что там вообще будут делать. В аграрном проекте несколько лучше. Там есть неплохой сайт Минсельхоза. На нашем фоне неплохой. Там есть описание проекта, есть некий отчет о том, что делается. То есть, по крайней мере, стало понятно, о чем идет речь. Развитие животноводства предполагает следующие меры. Первое, это долгосрочные восьмилетние кредиты. До 8 лет кредиты на инвестиции в животноводство, на крупные животноводческие проекты. Их отбирают по конкурсу на тендере в Минсельхозе. Им субсидируют две трети ставки ЦБ. На эти цели выделены вот такие средства по годам. Это, естественно, в миллиардах рублей. Это 3,2 млрд. руб., 3,5 млрд. руб. Второе мероприятие – это лизинг племенного скота. Россия объявила о закупке 100 тыс. голов племенного скота. Это привело к катастрофическому, не наблюдавшемуся уже несколько лет, всплеску цен на племенной скот. То есть это такая классическая советская ошибка: мы раньше выходили и рассказывали, сколько и когда мы закупим зерна. Соответственно, к этому моменту прыгали цены. То есть, даже если мы хотели закупать столько, зачем это было объявлять. Ведь можно было сделать хитрее. И плюс к лизингу скота – лизинг для вот этих вот проектов. Основной механизм лизинга – это (обратите внимание, мы об этом еще будем говорить) повышение уставного капитала государственной компании Росагролизинг. В эту компанию закачивается по 4 млрд. каждый год. И третья система мер – это стабильный торговый режим. Имеются в виду мясные квоты на некую перспективу, что уже не соблюдается. Эти квоты уже бесконечно обсуждаются. Не знаю, отследили ли вы скандал, зародившийся между Россией и США по поводу мясных квот? Когда на сайте Минэкономразвития вдруг появилось сообщение о том, что Министерство экономического развития заявляет о том, что если Америка не пересмотрит свое отношение по нашему вступлению в ВТО, то мы пересмотрим их мясные квоты, посольство США срочно перевело этот материал и отправило по дипломатическим каналам в торговый департамент США. Там уже начали принимать какие-то соответствующие меры. После чего позвонил господин Медведков в посольство и сказал: «Вы знаете, мы уже сняли эту информацию. Как-то по глупости просочилась». Вот по глупости это было или не по глупости, но, во всяком случае, понятно то, что мясные квоты – это не стабильная вещь. То, что они могут использоваться как метод политического давления, уже понятно. То есть это не выполняется. Отменены импортные ввозные таможенные тарифы на животноводческое оборудование. К сожалению, эта мера неэффективна. Потому что мы с вами уже наблюдали отмену налогов на продажи. То есть если покупатель покупает за 100 рублей что-то, то отменяются ли налоги или поднимаются налоги, цена не снижается. Поэтому это сказалось на прибыли ввозящих компаний, но не на потребителях. Что позволило мне рассматривать вторую цель как повышение уровня жизни сельского населения? Это, собственно, набор мер. Первое и основное (дальше по реализации это посмотрим) – это кредиты. Аббревиатура «ЛПХ» – для тех, кто не знаком с секторальным жаргоном – это «личное подсобное хозяйство». Это так называемое «хозяйство населения». Значит, кредит фермерам, ЛПХ и кооперативам под 95% ставки ЦБ. Я потом буду говорить о рисках, но уже сейчас смешно. При планируемой инфляции 6% - 8% в ближайшие 2 года – это ссуда с отрицательной процентной ставкой. То есть, если вы берете кредит, то вы на каждом рубле зарабатываете. Вы не платите за пользование деньгами, а вы зарабатываете пользованием чужими деньгами. На эти цели выделены вот такие миллиарды. Вторая часть - это поддержка развития кооперативов. Обратите внимание, что основной механизм поддержки кооперативов – это пополнение капитала Россельхозбанка. Достаточно кругленькая сумма в миллиардах предусмотрена. И дальше, почему-то подверстано в эту цель (совершенно непонятно почему) развитие ипотечного кредита. То есть ипотечный кредит у нас не развит нигде, мы это с вами как потребители, как никто другой, понимаем. Но почему-то именно ипотечный кредит как стимулирование развития малых форм? Предполагается, что, если уж не удается заложить землю большого предприятия, то уж бабушка со своими шестью сотками в банке точно будет желанным клиентом, чтобы тот дал ей кредит под эти шесть соток. Обрати те внимание на эти цели, это тоже пилотный проект Россельбанка, которому еще тут немножко миллиардов дается от государства. То есть, как в предыдущем, так и в этом случае, что бы в стране ни делалось в сельском хозяйстве, следите за уставным капиталом двух государственных компаний. То есть любые мероприятия в сельском хозяйстве выливаются, в конечном счете, в увеличение уставных капиталов двух государственных корпораций, ведущих хозяйственную деятельность, что является прямым нарушением закона об антимонопольной деятельности. Смотрите закон. И третья цель. Здесь один механизм реализации – это софинансирование строительства и приобретения жилья вот в такой пропорции. И тут 4 млрд. руб. на это выделено. Чем хорошо софинансирование? Наниматель, прошу прощения за жаргонизм, не жилья, а наниматель работника. Это не сам человек платит 30% и получает это жилье, а тот, кто заинтересован в его найме. Это очень существенно. Мне эта мера очень нравится. До этого такого не было. То есть там платил сам работник. Если предприятие получает возможность построить жилье кому-то, то строит не специалисту, который остро нужен. Вот здесь из-за того, что предприятие должно само заплатить 30%, значит, что все-таки есть некая гарантия, что эти деньги государства, то бишь, наши с вами, будут платиться действительно за квалифицированного работника, а не за сына председателя колхоза. Теперь бюджет. Это я свела вам все воедино. Все, что мы рассмотрели, – это бюджет. Я вам показывала предыдущие цифры как бы изначальные. Как вы знаете, в национальные проекты деньги добавили по ходу реализации уже в течение одного года. Это скорректированные цифры. Вот запомните эту цифру до корректировки. Вот так он был утвержден до этого. Вот вы видите 4 млрд. руб. было добавлено дополнительно к прошлому году. Но обратите внимание – вот эта табличка мне нравится больше. Здесь можно смотреть не по суммам, а можно смотреть, кто является конечным получателем. Посмотрите, пожалуйста. Вот из этих 30 млрд. руб. 8 – увеличение уставного капитала Росагролизинга, 9 – увеличение уставного капитала Росагробанка, и еще 0,3 – это деньги Россельхозбанку не в капитал, а просто в оборот. То есть, как вы видите, больше половины денег сельхозпроекта уходит в уставной капитал двух государственных компаний, ведущих коммерческую деятельность. То есть государство создает осознанно монополии на этих рынках. Я еще раз подчеркиваю, это не агентства, это акционерные общества, ведущие коммерческие операции на рынке кредита и лизинга. Мы сейчас будем с вами рассматривать бюджет. Ежегодно бюджеты, помимо нацпроектов, в уставной капитал выделяют деньги. Это как бы сверх того. Теперь по поводу реализации. Циферка вот здесь в реализации будет означать номер цели. Это по поводу развития животноводства. Минсельхоз достаточно оперативно провел тендер. Тендеры в стране проходят всегда плохо. Но здесь, я считаю, что все-таки было не так плохо. Тендер проведен не самым худшим способом. Худшее было то, что подавать на тендеры вынуждали. Почему – вы понимаете. Причем я хочу обратить внимание, что когда мы критикуем, все время получается, что это нам специфично. Мы вообще привыкли, что у нас всегда все самое худшее. То, что я сейчас скажу, точно также делается в ЕС. То есть, когда есть федеративный бюджет и есть региональный бюджет, задача региональной власти – как можно больше оттянуть из федеративного бюджета. Абсолютно понятно. То же самое и в ЕС. Что бы ни делалось, главное, чтобы побольше денег попало из общего бюджета к нам. То есть, чтобы баланс денег, отданных в организацию, и денег полученных, был положительным. То есть любой губернатор считает это своей целью. Теперь представьте себя на месте вице-губернатора, отвечающего за АПК. Ему сказали, что будут пилить на проекты 30 млрд. руб. Значит, губернаторы 1 января открыли счета в Сбербанке по всей стране (или не по всей, может, вы расскажете, где не открыли), вызвали все крупные компании, сказали: пишите проекты, Сбербанк будет их сейчас принимать к финансированию, нам надо срочно за 10 дней подать, потому что конкурс. Я знаю по нескольким сибирским регионам, как это происходило. Об этом позже еще будем говорить, но сейчас это просто мне нужно для того, чтобы понимать ситуацию. Проект на 2 года, кредит на 8. Значит, коммерческие люди пришли. То есть губернатор- губернатором, а отдавать-то самим надо. Не понятно, что за проект можно за 10 дней написать, тем более после Нового Года. То есть, скромненькие цифры подали, вице-губернаторы сказали: «Это что! В десять раз увеличить». Их всех заставили подписываться под проектами, которые в десять раз больше, чем они были в состоянии акцептировать. И это было подано в Минсельхоз. В любом случае, как бы это ни делалось, практически 1400 проектов подано, 1200 уже приняты к финансированию. Посмотрим динамику. Первая информация появилась 1 июня, сейчас уже на 1 сентября. На 1 июня средний проект был 107 млн. руб., сейчас уже – 89 млн. руб. То есть происходит откат от первоначальной эйфории. То есть следующие проекты как бы переосмысливаются и более аккуратными становятся, в моем понимании. Потому что здесь разница существенная – 20 млн. отдавать. Заключены договоры на поставку 50 тыс. голов племенного скота. Реально поставлено 18 тыс. голов КРС. Это вот в рамках этих 50 тыс. Но плюс еще регионы стали просить, чтобы включили свиней и овец. Это как бы вне проекта, но за те же деньги. Это очень показательно, потому что у нас очень резко растет поголовье свиней и резко растет поголовье овец. Это без нажима, а это не понятно еще как. Заключены договоры на оборудование еще 155 тыс. скотомест. Помните, дополнительно хотели создать 130 тыс. за два года. Но это не дополнительно, это дооборудование уже существующих, вполне возможно. Нет более детальной информации. И я бы сказала, что не настаивала бы на более детальной информации, потому что итак уже вся страна только и делает, что отчитывается по национальным проектам. На все остальное времени не хватает. Это темпы роста поголовья. Темпы роста поголовья очень скромные. Они не выбиваются из общих предыдущих трендов. Я бы не делала здесь скоропалительных выводов, потому что мы только с середины года начали покупать скот, сказаться это не может так быстро. На всякий случай для полноты картины я вам привожу все официальные данные. Вот вы видите, у нас с начала года резко растет поголовье свиней и резко растет поголовье овец. Это те 10 и 30 тыс., которые я вам показала, они, безусловно, вносят свой вклад. Обратите внимание, в животноводстве у нас есть такая одна идея, которой болеют все аграрные политики, и пытаются заразить ей нацию, что нам нужно мясное скотоводство. Немножечко для тех, кто не очень знаком с проблемой. Я просто хочу описать ситуацию. Есть, вообще говоря, два вида выращивания КРС – крупного рогатого скота. Можно выращивать молочный скот, получать от него молоко. Но, вы понимаете, молоко – это результат, что у коровы появился теленок. По-другому не бывает молока. И этого теленка отправляют на мясо. Откармливают, если это бычок, и отправляют на мясо. Это один тип производства. Это было в Советском Союзе. Второй тип, когда у вас есть молочные коровы. Теленка можно съесть, но это не самое главное. Главное, чтобы эта корова давала молоко. А есть рядом, параллельно развивается мясной скот, которого доят только для того, чтобы подкармливать молоденьких бычков. А так их просто откармливают на мясо. Там другое мясо. Если кто когда ел аргентинское мясо, то понимает разницу между говядиной от молочной коровы, и говядиной от молочной коровы, от мясного скота. В России исторически никогда не было мясного скота. То есть, у нас какая-то селекция была. У нас там калмыки были, и еще другие народы, занимавшиеся экстенсивным производством мяса, но это не интенсивное современное производство. При первом типе скотоводства у вас возникает одна проблема. Как только корова начинает давать много молока, у вас резко сокращается количество мяса. Потому что с одного и того же теленка у вас много молока, вам не нужно много коров. У нас сейчас надои на одну корову выше советских времен. Соответственно, нет говядины. И вот у нас постоянная идефикс, я не знаю уже регионов, где бы не побаловались закупками мясного скота. Ну не приживается он у нас здесь. Купить целиком мясное стадо не получается. Покупают быка или покупают семя для получения бычка от наших коров. Но мясной скот – это очень крупный скот. Если вы когда видели мясной скот – это очень крупный. А наши коровки слабосильные, они их выносить не могут, они разродиться не могут. Поэтому быков покупают и отправляют на мясо. Я почему вдаюсь вам в технологические проблемы? Потому что в национальном проекте есть такая идея: а вдруг нам удастся мясное скотоводство. Притом что все, что я рассказываю, это средненациональные тенденции. Это ни в коей мере не означает, что не может быть отдельного предпринимателя, который успешно занимается здесь мясным скотом. Вопрос в том, нужно ли нам с вами скидываться. Ведь национальный бюджет – это деньги, взятые у каждого из нас с вами. Нужно ли нам всем скидываться, чтобы это развивать в национальном масштабе? Вот я вам хочу показать все попытки развития мясного скотоводства. Вот это КРС, а это весь скот, а это коровы. Если бы у нас начинало развиваться мясное скотоводство, то эти тренды бы разошлись по понятным причинам. Коровы имеются в виду молочные, коровы, которые доятся. Посмотрите, эти вот крестики практически везде лежат на кружочках. То есть, на мясной скот деньги тратим, закупаем в каждом регионе, а потом этих быков, которых закупают, отправляют на мясо. А на мировых рынках племенных быков продают редко, продают очень дорого. Как бы быка кладут на одну чашку весов, на другую золото. То есть, это очень дорогое мероприятие. Поэтому это самый коррумпированный рынок в мире. Если вы думали, что оружие или нефть, то вы ошибаетесь. Самый коррумпированный рынок в мире – это племенное дело, потому что покупают сразу все правительство на корню. Еще раз говорю: редкость сделок. И вот у нас покупают мясного скота много, а поголовье не растет. Его покупают на мясо. Этот тренд продолжается очень долго. Здесь два года, а мы можем посмотреть это дальше. Но еще раз говорю, по этой картинке нельзя судить об эффективности проекта. Слишком рано. Значит, это объемы производства. Объемы производства у нас тоже не впечатляют. Красная линия – это 100%. Скот и мясо у нас на убой в живом весе пошли вверх, молоко у нас, в общем, практически не растет. Скот и птица на убой – это, очень может быть, что это птица, потому что птица у нас растет уже многие годы 17% - 20% в год. Это у нас один из самых быстро растущих секторов вообще национальной экономики. Единственное, что у нас еще быстро выросло в этом году – это сахарная свекла, 25%, но это как бы отдельная песня. То есть, что-то делается по этой цели, что-то какие-то результаты есть, но на производстве это пока не сказывается. И еще раз говорю, для меня это не показатель. Просто я для полноты картины привожу эти показатели. По личным подсобным хозяйствам, по кредитам. Выдано 25 млрд. руб. уже. Это более 100 тыс. заемщиков по стране. Создано полторы тысячи сельхозкооперативов. Из них 629 кооперативов кредитных. Много это или мало – очень трудно судить. Что такое 100 тыс. заемщиков, это непонятно. Это личные подсобные хозяйства, либо вот эти полторы тысячи здесь тоже включены. В этих 100 тыс. есть и фермеры, которые могут брать достаточно большие деньги, либо это бабушки в деревнях, которым верхний предел кредита 300 тыс. То есть, мы здесь даже не можем посчитать среднее, поскольку любое деление этих цифр одну на другую нам дает среднюю температуру по больнице. То есть, пока непонятно, что происходит. Это единственная пока доступная статистика. С молодыми семьями здесь, в общем, не плохо. 620 семей за год получили жилье по этой программе. Это примерно 60 кв. м на семью. Причем из этих 620 семей не только производственные работники, но и работники социальной сферы, то есть врачи, фельдшеры, учителя. То есть в некотором роде некая поддержка села. Мы не знаем, как это концентрируется. Если это размазать по 75 регионам, где есть сельское хозяйство, то получается, что 5 семей на регион. То есть, почти неощутимо. Но, с другой стороны, только начали. Пока еще трудно это как-то анализировать. Теперь по рискам и проблемам. Здесь номер в заголовке означает не цель, а номер слайда по рискам и проблемам. Я их немножечко ранжировала по степени проблематичности. Первая – это животноводство субсидируется долгосрочным инвестиционным кредитом. То есть люди ввязываются в долгосрочный кредит на 8 лет. Проект пока объявлен на два года. Я была одним из авторов субсидирования процентной ставки по сезонным кредитам. И 4 года, в общем, убеждала трех министров это ввести. Сейчас считается, что это одна из самых эффективных мер, чем я несказанно горда, – позвольте немножко перед вами похвастаться. Но когда ее стали распространять на долгосрочные кредиты, я здесь засомневалась. Потому что, во-первых, долгосрочные кредиты при субсидировании процентных ставок требуют высокой степени доверия к государству, Во-вторых, устойчивой государственной политики. Ни того, ни другого мы с вами не имели. Ставки большие. То есть единичный проект где-то около 100 млн. руб. И ввязывать бизнес в такие проекты, не будучи гарантированным, что мы сможем этот проект поддерживать в течение всех восьми лет, с моей точки зрения, рискованно и даже в определенной степени бессовестно. С одним из руководителей, не аграрным, но тем, кто занимается мониторингом всех проектов, руководителем достаточно высокого уровня (не хочется сплетничать и называть имена) был разговор. Когда мне сказали, кого волнует конкретный бизнес, мне стало страшно. Я не знаю, как вас, а меня волнует каждый конкретный бизнес в этой стране, потому что в этом наше благополучие и стабильность режима вообще. То есть, если государственные люди позволяют себе сказать, а какая нам разница, что будет на третий год, то это вдвойне увеличивает здесь риски. По субсидированию долгосрочных кредитов я хотела вам показать уровень как бы соотношения национального проекта и бюджета. Долгосрочный инвестиционный кредит как мера уже принят в государственную политику. На 2006 год на эти цели было запланировано 13 млрд. руб. В проекте это 3 млрд. Вот стоит ли об этом столько кричать и полагаться именно на проектную часть, когда это составляет менее четверти денег уже идущих на это в нормальном режиме, в регулярном режиме. Следующее, я уже говорила, что участвовать в этом проекте заставляли вице-губернаторы, то есть, определенный административный нажим. При этом нажим административный, а ответственность будет частная по взятым кредитам, что мы уже много раз проходили. И плюс, как опять же я говорила, что бы ни делалось, все идет по усилению Россельхозбанка, государственного банка, работающего на коммерческом рынке. Когда создавался Россельхозбанк, у него были амбиции, было желание запустить через этот банк все потоки, идущие в сельском хозяйстве и в пищевой промышленности, вынудить всех участников продовольственной цепочки держать счета только в этом банке. И в то время бизнес был еще не столько под контролем, а это 1999 год, и банки конкуренты (это Альфа-Капитал, в то время, и Возрождение, в первую очередь) этого не допустили. Через национальный проект мы возвращаемся к той ситуации. То есть, так как такой кредит можно получить только в Россельхозбанке, а получая долгосрочный кредит, я естественным образом должна перевести туда и счет, то сегодня сельское хозяйство и пищевую промышленность сегодня затягивают естественным образом в Россельхозбанк, и мы создаем некую монополию, со всеми вытекающими монопольными последствиями. По лизингу скота. Я уже сказала, что было заведомо понятно, что объявление 100 тыс. голов покупки, приведет к росту цен. 100 тыс. голов дородного скота на мировом рынке нет. Это значит, что мы за более дорогие деньги покупаем менее качественный скот. Плюс Росагролизинг настаивает на двадцатипроцентной предоплате. Если помните, из 50 тыс. договоров, сколько реально поставлено? 20% средств заморожено у производителей в предоплате. Поставки задерживаются. Это значит, что племенной скот придет осенью. То есть придет массово весь скот, в основном КРС. Это молочный скот. Это значит, что мы запускаем сезонность. Потому что его покроют одновременно, и у нас все коровы разродятся в один раз, и у нас большое молоко будет в одно время. Значит, будет соответствующий обвал цен. Вот как основная масса скота придет, отсчитывайте 9 месяцев, и прогнозируйте обвал молочных цен на рынке закупочных цен. Плюс как всегда лимитный способ распределения. То есть покупает не тот, кто хотел бы покупать, а у кого есть лимит, то есть право на покупку. То есть распределили этот лизинговый лимит по регионам. Регион по районам. Район по производителям. И вот тем пришло право купить по лизингу скот. А если я хочу больше, то, значит, это особый уже порядок. А если я вообще не хочу? то как-то странно. Мне на таких льготных условиях дают – надо купить. Мне не нужно, но право дают – надо купить. И здесь у нас идет так же, как там, усиление монополии Россельхозбанка. Здесь все эти операции исключительно через Росагролизинг. Хотя в регулярных программах это не так. Там в значительной степени уже регионы ушли от монополии Росагролизинга. Многие регионы пошли вот по этому пути. Мы тоже впервые делали этот проект, помогали разбить им эту монополию. Нацпроект в этом смысле усиливает монополию Росагролизинга назад. Субсидированный кредит личному подсобному хозяйству. Здесь вот очень интересно. Я уже давно говорила. Мы, может быть, сделаем маленькую разрядку. Понимаете, 95% это крайне выгодный кредит. 300 тыс. У каждого умного человека может найтись в деревне 5 бабушек, чтобы взять полтора миллиона на условиях 5% годовых. То есть, кредит дают только бабушке, которая зарегистрирована в сельсовете, что у нее есть личное подсобное хозяйство. То есть сельсовет дает справочку, что действительно это ЛПХ и можно дать кредит. Но кто вам мешает иметь 5 бабушек в деревне. То есть бабушку, двоюродную бабушку, двоюродную бабушку двоюродной бабушки и так далее, двоюродную сестру двоюродной бабушки и так далее. Идея, лежащая на поверхности. Мы об этом говорили в двух регионах. Причем, оба не очень бедные. Один Московский, другой Пермский. Так вот в Московском мне сказали: «Ну что Вы, кто с такой мелочевкой будет сегодня возиться?» А в Пермском сказали: «Знаете, это у нас уже есть». То есть в небедной Перми это уже есть. А по стране это, безусловно, идет. И половина кредитов попадет не бабушкам. Хотя и бабушкам, конечно, что-то достанется. Это идет криминализация того, что здесь написано. Второе, этот кредит выдают исключительно на сельхозцели. Чуть позже мы поговорим о ненужности такой постановки. Но это буквально секундой позже. Обратите внимание, у нас с началом этого кредитования резко выросло потребительское кредитование. То есть люди получают 300 тыс. и бегут покупать телевизор. Более того, в некоторых областях, не буду говорить каких, совсем не хорошо их подставлять, ответственные люди в департаментах сельского хозяйства говорили: «Да мы людям просто так говорим. Зачем тебе корова, купи себе там, что тебе нужно. А через два года все равно тебе кредит спишут». То есть, с другой стороны, ну заплатили селу. Дали селу пожить немножко. Не самые это богатые люди. В конце концов, может страна себе позволить с местных доходов. Поэтому я говорила, что мне не очень понятна цель этого держания этого малого предпринимательства, потому что это к малому предпринимательству никакого отношения не имеет. Просто людям дали немного денег. Поддержка кооперативов. Я даже бы здесь сказала шире. Я бы хотела говорить в более широком аспекте. Наверняка многие помнят такую игру в детском саду, все в нее наверняка играли где-то в детстве во дворе или в детском саду, когда надо было хлопать одной рукой по животу, а другой гладить себя по голове. Как мне объясняли психологи, если у человека это получается, это паранойя. Потому что левая и правая руки действуют отдельно, то есть, они раскоординированы. Вот в этом проекте явно наличие этой паранойи. Потому что, с одной стороны, у нас с вами идет поддержка крупного животноводства. Допустим, молочного. Рассмотрим только молочный сектор. То есть поддержка крупных молочных ферм. Вот я сегодня с «Делавалем» разговаривала, это крупная мировая фирма по поставке молочного оборудования. Они начинают работать с молочными фермами от 200 голов. Это крупная ферма. Но сегодня они завозят карусельные доильные аппараты на 100 голов одновременного доения. Такие карусельные доильные аппараты есть только в Штатах. В Европе их просто нет, потому что там нет таких крупных ферм. У нас есть фермы 3 – 4, в Твери, например, мясные-молочные по 1000 голов. И вот для них идут 100 млн. Это же не на маленькую, это на крупную молочную товарную ферму. То есть там делают молочный проект. Там делают очень эффективное молочное производство. Там замещают у нас живой труд, которого у нас нет, как мы выяснили, в деревне, высокотехнологичным оборудованием. В Россию повезли доильные роботы. То есть те, которые я лет 10 тому назад видела только в Голландии на выставках, куда корова сама заходит. Ее там полностью машина доит. Там только одно требование к форме вымени, оно должно быть абсолютно регулярным. Потому что автомат не может приспособиться к нерегулярному вымени. И вторая проблема – надо отрегулировать, чтобы она весь день не стояла. Потому что ей там так нравится. То есть, чтобы она не больше трех раз в день туда забегала. В Россию повезли такую технику. Из этих молочных ферм будет вытесняться часть труда, которая никому не нужна. И это делается с помощью государственной поддержки. С другой стороны, мы говорим, что люди там остались без источников к существованию. Им жить-то как-то надо. Давайте им поможем корову купить. Буквально, я не утрирую. Эти субсидированные кредиты, прежде всего, на покупку коровы. Давайте им поможем купить корову. Значит, он покупает корову. Если он только сам ест, то, во-первых, это никакая не помощь материальная. Потому что это же не средние века, человеку нужен денежный доход. Даже если он сам ест, он уже не идет в магазин и не покупает молоко от той фермы, с которой его уволили. Если он поставляет детям в город, это опять проблема, потому что дети не идут в магазин. А если он еще вышел на рынок, а рынок-то един, этот на рынке, тот на рынке… Если ему дали кредит, то за 8 лет как он его отобьет, обвал цен будет. Поэтому это давно в регионах поняли. И в регионах стали создавать кооперативчики, муниципальные фонды, которые кредит давали не на сельскохозяйственную деятельность или не на основную хозяйственную деятельность. То есть, если тут основное производство молоко в регионе, то давайте будем давать на грибы, не знаю, на пуховых коз кредит, на бытовую инфраструктуру. То есть в Перми мы много знаем. Парикмахерское кресло открыть, магазинчик, рыбацкий домик, что-то такое, чтобы человек получал доход, но не конкурировал с этой основной молочной фермой. Так вот в проекте сейчас приходится что делать? Льготные федеральные деньги не потерять. В Перми, допустим, вы меня не заложите, я уже, к сожалению, назвала регион, что делают? Люди приходят в фонды, где они получали кредиты на любое предпринимательство на селе. Его спрашивают: «Ты чего хочешь брать?» – «Хочу брать там деньги на то, чтобы в деревне парикмахерское кресло открыть». – «Тогда к нам. Или, знаешь, что лучше? Ты иди в тот кооператив, который по национальному проекту, скажи, что ты будешь покупать корову, там запишут как на корову. Мы получим федеральную субсидию, а здесь мы тебе по этому дадим на парикмахерское кресло». Представляете объем бухгалтерии? То есть все это надо контролировать и записывать. То есть вот это главная разбалансированность по животноводству. То есть, с одной стороны, сделана ставка на поддержку крупного товарного производства, а с другой стороны, личному подсобному хозяйству на то же молочное производство дают деньги. Если человек хочет заниматься молоком, ради бога. А если он хочет заниматься не молоком, а чем-то другим. Деревня вся без инфраструктуры. Хочет человек что-то открыть в своей деревне, я не знаю, Интернет-кафе – почему бы нет? Чего мы смеемся? По всему миру в деревнях есть Интеренет-кафе, да не одно. Я в глухой деревне на Крите пол дня стояла в очереди в Интернет-кафе. Причем там, где глинобитные полы еще в домах. Понимаете? А молодежь стоит в Интернет-кафе, я не могла пробиться в Интернет-кафе полдня. Так что, это очень нам близкое, это нам кажется, что это для нас не реально. Ипотечный кредит. Здесь все отдано на абсолютную монополию Россельхозбанку. И здесь я не вижу перспектив, потому что монопольно эту вещь развить абсолютно невозможно. Я не показывала цифр, насколько мы хотели развить производство. Во всяком случае, с моей точки зрения, объем затрат и результатов, которые декларируются, давайте не будем вдаваться в цифры, которые здесь, потому что я не показала вам раньше. Здесь просто показан пример. Если мы берем целевой показатель: 130 тыс. скотомест хотят создать. Предположим, что половина из этого количества будет молочная, и что они будут доиться, как указано по документам. 8 тыс., сегодня у нас 3,5 – 4. Но если они будут высокопородными, то меньше не имеет смысла завозить. 8 тыс. у нас на коров, то это у нас полмиллиона тонн прироста молока в год. Мы доим около 30. А это 30 млрд. рублей за два года вкладывается. На скотоместа меньше, но тем не менее. То есть размер сумм, которые туда вкладываются, и целевые показатели, которые мы хотим достичь, для меня несколько удивительны. Они экономически для меня не очень обоснованы. Но это маленький примерчик, можно посчитать так и по другим. Я уже сейчас не буду этим заниматься. Следующий риск это, безусловно, невозврат кредитов. Особенно по личным подсобным хозяйствам, которые все ушли в потребительские кредиты. Эти деньги можно считать списанными, так как сельское население достаточно обижено и судьбой, и нами, и историей, и всем, чем угодно. Я бы не очень драматизировать ситуацию. Просто считаю, что можно было бы помочь сельскому населению более эффективным способом, и давать не рыбку, а удочку по-китайски говоря. И логистика реализации. То есть если вы сходите в своих регионах в свои департаменты сельского хозяйства, то вы увидите, что департаменты занимаются исключительно национальным проектом. Вся текущая политика запущена. На остальное у них не хватает сил. А так как эта проблема очень политизирована – национальные проекты, они должны отчитываться, и, вы видите, я статистику даже давала, значит, ее собирали. То есть мне бы как аналитику хотелось иметь более хорошую статистику, чем та, которой я смогла с вами поделиться сегодня. Но, с другой стороны, я понимаю, что более хорошая статистика – это вообще смерть всей аграрной политике в регионах. Потому что они будут только собирать статистику: кто, сколько взял, сколько коров купили, сколько чего купили, и так далее. То есть, текущие проблемы, которые назревали в АПК, и то, что регионы делали до этого, это фактически все ушло в тень этого национального проекта. Это вот как бы логистика. Теперь что сохранить, что увеличить. Я уже подхожу к завершению. Что нужно было бы сохранить, коли мы ввязались в этот проект? Я считаю, что не зависимо от того, будет ли продолжен этот проект после выборов или не будет, по восьмилетним кредитам нужно продолжать платить. То есть самое страшное для бизнеса – это изменчивая, невменяемая государственная политика. Ко всему остальному любой бизнес может приспособиться. Тем более, такой изворотливый, как наш. Даже если сделали что-то ошибочное, это должно продолжаться. Безусловно, не нужно дальше повышать, у коль освободили, нужно сохранять низкие налоги на ввоз технологического оборудования для животноводства, потому что нам нужна резкая модернизация этого сектора, если мы хотим его иметь. Я была ярым противником мясных квот. И до сих пор считаю, что они неэффективны, но частые изменения таможенно-тарифного режима – это тоже очень опасно для бизнеса. Поэтому, уж коль мы что-то делаем, не нужно использовать их в политических целях, а нужно их как-то зафиксировать и сохранить с более или менее понятной для бизнеса динамикой в перспективе. Что нужно изменить, я уже проговорила. То есть это нужно сохранить в измененном режиме. То есть кооперативы – не для сельскохозяйственной деятельности, а для всей деятельности. Лизинг племенного скота нам нужен, но не обязательно через Росагролизинг – нужно поддерживать любой лизинг. То есть, мы с вами захотели заняться лизингом скота, и наши клиенты должны получать такую же поддержку, как и клиенты Росагролизинга. С ипотечного кредитования тоже должна быть снята монополия. Что отменить? Безусловно, абсолютно неэффективный льготный кредит для личного подсобного хозяйства. Это не решает проблему сельского населения. Это только усугубляет проблемы сельского населения, плюс порождает коррупцию и криминал. И вопрос, который часто меня спрашивают. Если бы нужно было писать национальный проект сегодня заново, что бы нужно было делать? Животноводство, может быть, можно было оставить. Хотя с теми оговорками, о которых я говорила. Но я считаю, что для того, чтобы сельское хозяйство вышло на новый уровень, нам нужна инфраструктура села. Нам нужно создавать современную инфраструктуру в сельской местности. Это решает проблему кадров, в первую очередь. Потому что ни один квалифицированный работник не поедет в нашу сегодняшнюю деревню, где ни дорог, ни Интернета, ни связи, ни приличного жилья, и все удобства на задах, на огородах. Это, прежде всего, должна быть инфраструктура. Хотя бы начать с двух вещей. Полная газификация села, потому что в XXI веке, стыдно говорить о проблемах газификации села. При этом не обязательно должны быть трубопроводы. Сегодня есть отечественные разработки, там на полгода хватает на село конденсированного газа. То есть не обязательно тянуть на дальние расстояния трубы. То есть другие решения. И, второе, я считаю, что это решает очень многие вещи – это Интернет. Интеренет в село, спутниковая связь в село. Это решение проблемы обучения. Мы никогда не привезем хорошего учителя в каждую деревню. Это иллюзия. Мы все больше и больше маргинализируем село, потому что плохой учитель – это невозможность поступить в институт, и так далее, и так далее. Вся лесная Финляндия учится из Хельсинки по Интернету. В Хельсинки сидят нормальные учителя. Моим студентам читают сегодня лекции американские профессора в онлайновом режиме. Интернет позволяет сдержать в деревне человека, который умеет работать с детьми, умеет работать с Интернетом. Все. Все остальное купят родители. Даже компьютер купят родители. Сегодня это не такие большие деньги даже для деревни. Это медицина. Потому что сегодня все тесты делаются в Интернете. Я в Казахстане наблюдала операцию в райцентре, которую консультировал профессор из областной больнице. То есть, висела камера, и профессор говорил: вот здесь вот еще разрежьте, вот здесь зашейте, а тут посмотрите. То есть, это сегодня мировая практика, и мы должны пользоваться тем, что мы пришли поздно. Мы можем это обойти. Если говорить о национальном проекте, о котором не стыдно заявить в мир, то это было бы вот это, а не 130 тыс. скотомест. Теперь очень коротко о бюджете. Этот бюджет, представленный правительством в Думу, его аграрная часть, весь аграрный бюджет сегодня – 88 млрд. руб. Сравните с 30 млрд. на два года в национальном проекте. По сравнению с текущим годом, это 12% рост. При планируемой 6% - 8% инфляции, реальный рост – 4%. Доля АПК в общих расходах немножечко гуляет: в этом году она чуть ниже, в следующем она будет чуть ниже, но это, в общем, не очень существенно, потому что там все определяют военные расходы, которые сразу долю всех остальных секторов меняют. Какие структурные изменения? То есть если представить структуру аграрного бюджета, то это три большие части. Это, грубо говоря, административные расходы, и два типа субсидий: федеральные субсидии, и субсидии? идущие в регионы. Административные расходы там остаются на своем месте. На 41% растет вторая часть – это федеральные субсидии. И на 21% растут субсидии, идущие через межбюджетный трансферт. Но при этом, я хочу обратить ваше внимание, что эта часть – это две трети всего бюджета. То есть весь федеральный бюджет – это деньги, уходящие в регионы на то, что они будут там делать. Из других интересных структурных изменений – зерновые интервенции, деньги на зерновые интервенции увеличены в 9 раз, на финансирование Федеральной службы ветеринарного и фитосанитарного надзора расходы увеличиваются в три раза. Из всех ведомств только это ведомство будет так бенефициировано. Что такое федеральные субсидии? 17 млрд. руб. Вот те процентные ставки, которые мы регулярно выплачивали, сокращаются в два раза. То есть, те аграрные производители, которые могли под любые из их головы, из их коммерческого понимания проекты взять кредит, теперь не финансируются. Все деньги на процентные ставки уходят в нацпроект то, что мы с вами обсуждали в первую часть моей лекции. То есть, это то, о чем так долго говорили – активная инвестиционная политика государства. То есть, чиновник, которые почему-то решил, что он лучше бизнеса знает, куда нужно вкладывать деньги. Понимаете да? То есть это осознанное перемещение. Раньше было: банк дал тебе под какой-то проект деньги, приходи к государству – оно процентную ставку просубсидирует. То есть отдавалось решение о направлении вложений бизнесу. Сейчас происходит перемещение центра решения на уровень государства. Государство сказало, что будем субсидировать животноводство, а зерно, сахарную свеклу и подсолнечник – извините. Вот что происходит. Две целевые программы. Там какие-то деньги идут. Они в основном идут в регионы. Я их не стала бы сейчас обсуждать. Они традиционны, и не связаны с нацпроектом. Есть некая строка – субсидии, не такие уж маленькие деньги, на которые выделяется в два раза больше, чем в прошлом году. Опасность здесь такая – не расписано, что это такое. Законодатель утверждает эту строку, не зная, что там такое. То есть это деньги, отданные на откуп Минсельхозу. То есть это, извините уж за сравнение, карманные деньги. Как в советское время у нас шутили, что жена дает мужу рубль и говорит: «И ни в чем себе не отказывай». То есть это те карманные деньги. И зерновые интервенции, как я сказала в 9 раз. Мы еще к этому вернемся. Что такое межбюджетный трансферт? Межбюджетный трансферт, как и в прошлые годы выделяется: на финансирование процентных ставок по кредитам, на племенное дело или семеноводство, на лен и коноплю. Это я нарисовала общую картинку. Теперь по некоторым проблемам этого бюджета. Первое и основное, вы помните, что две трети бюджета уходит прямиком в регионы. Федеральная власть 2004 года, когда был принят специальный закон на этот счет, сказала, что субсидии – это не федеральное дело, это компетенция региональных властей. Я вам тут показываю, как у нас происходило. Здесь нет 1998 года. В 1998 году этот маленький федеральный столбик был 25%. Это была самая низкая точка. Это была катастрофа в 1998 году. С тех пор у нас пошла очень хорошая динамика. И вот к 2003 году мы достигли 50%, очень хорошего уровня. Я сейчас буду говорить, почему в 2004 году резкое падение. Вы видите, что происходит, мы вернулись 1998 года. Прежде чем сказать, чем это плохо, приведу три примера трех федеративных государств мира: США, Германия и Канада. Местные бюджеты, как правило, не самостоятельные. Деньги выданы из регионального бюджета, поэтому мы их можем считать как бы едиными. Редко, когда район располагает деньгами на финансирование сельского хозяйства. В США и Германии эта часть 90%. В Канаде, это 50% на 50%. Но вот эта часть в Канаде – это только программа социального развития села, никаких субсидий на производство в этой части нет. Еще есть федеративное государство Австралия, но так как там субсидий сельскому хозяйству практически нет, то рассматривать рост – падение бюджета просто не имеет смысла. Ноль как ни дели, он все ноль. Чем плохо для нас вот это, происходящее, и дальнейшее укрепление этой тенденции в бюджете 2007 года? Во-первых, субсидировать сельское хозяйство начинают те, у кого есть деньги. Вспомним географию страны, и поймем, что у нас деньги находятся там, где нет сельского хозяйства. А сельское хозяйство находится там, где нет денег. Так сложилось географически. Поэтому у нас уже замер на уровне 2005 года, в 2006 делаем расчеты, по предварительным данным похоже это еще сильнее, животноводство потихонечку переползает на севера. Это наши с вами общественные ресурсы используются наименее рациональным способом. Понимаете, да? То есть сельское хозяйство должно развиваться там, где наиболее эффективно этим заниматься. А не там, где есть деньги. Но если у Тюмени есть деньги, они финансируют животноводство, могут себе позволить, и вытеснить все Зауралье с рынка птица, то это не потому, что в Тюмени условия лучше для птицеводства, чем, я не знаю, скажем, в Новосибирске. Просто денег больше. Второе, начинаются межрегиональные войны. Это то, с чем борется ВТО, куда мы так стремимся, и то, что мы запускаем внутри страны. Распадается единый рынок. Потому что, если в Татарии есть деньги, они могут платить за литр молока дополнительные деньги, а Чувашии этих денег нет, то Чувашия вырезает скот не потому, что она не умеет молоко производить, или у нее хуже условия для производства молока, а потому что она не конкурирует с Татарстанскими дотациями. Вот классические войны. Свердловские птицефабрики воюют с Пермскими. Тюмень воюют со всем Зауральем по животноводству. Это как бы торговые войны внутри страны. Это распад единого экономического пространства страны. И уже третье, может быть, совсем не существенное и не актуальное. Нас-то страны-члены ВТО думают, что они принимают одну страну, а они принимают 86 или сколько там нас сегодня. То есть каждый регион имеет свою политику и свою поддержку. Это еще не конец, потому что, как я сказала, в бюджетном трансферте написано, на какие субсидии он может быть использован. Государство софинансирует программы, идущие в регионах. А помните, мы говорили, что главная задача региона – это срубить максимум денег из федерального центра. Поэтому есть ли у меня лен и конопля, нет у меня льна и конопли, я буду эту программу вводить, лишь бы получить федеральные деньги. Мы специально посеем лен и коноплю на балконе лишь бы субсидии ввести. То есть, регион начинает проводить не просто политику, которая ему нужна, а он начинает проводить политику для того, чтобы получить федеральные деньги. Про софинансирование программ я только что сказала. Бюджет 2007 года по-прежнему выделяет деньги помимо нацпроекта Россельхозбанку и Росагролизингу. Вдруг всплыл из небытия Росагроснаб, ему тоже что-то выделяют с очень странными формулировками. Не поленитесь, откройте, посмотрите закон о бюджете. Там это просто, я бы сказала, Марк Твен. Про Росагроснаб написано так, что раз Росагроснабу будет заплачена такая-то сякая-то сумма за возврат долгов по лизингу каким-то старым, если правительству удастся с ним заключить соглашение. То есть, я просто хочу спросить: у нас есть вменяемое правительство? Правительство не может сначала договориться с компанией, а потом ставить условия договора в контракт. А если мы с ними не договоримся, то тогда эти деньги уйдут в Россельхозбанк. Я уже говорила, что, если что у нас не так, то уходит в Россельхозбанк. Но, тем не менее, эта формулировка, подводные камни, мне пока не понятны. Перемещение процентных ставок из растениеводства в животноводство я уже проговорила. Зерновые интервенции. Девятикратное увеличение денег на зерновые интервенции безотносительно того, как мы относимся к механизму. У меня крайне негативное отношение, но это мое личное, и я не хочу его вам навязывать, просто хочу показать вам. Интервенции у нас проходили здесь и здесь. Здесь их не было. Понятно, маленький урожай. Это два прогноза на 2007 год. Во-первых, вроде бы как нет такой уж страшной необходимости в 9 раз больше закупать, чем в эти два года. Здесь оценка, а здесь 2006 год, мы еще не знаем окончательной цифры, но оценка. А это два прогноза Минсельхоза. То есть, с чего вдруг в 9 раз больше закупать, вроде бы справились. Во-вторых, мы же животноводство вроде бы как развиваем. А животноводство это что? Это огромный потребитель зерна. А что такое интервенция? Интервенция – это повышение внутренних цен. То есть, это появляется третья рука или голова, которую мы собираемся гладить правой рукой, она еще от этой руки куда-то в третью сторону убегает. Знаете, вот зачем в 2007 году заключение национального проекта, который нацелен на развитие животноводство, зачем зерновые цены повышать? То есть, то животноводство, в которое мы сегодня кидаем деньги, окажется неэффективным. Ну и, наконец, последнее, что я хотела сказать. В бюджете 2007 года абсолютно нет цифр по национальному проекту. Ничего из того, что мы с вами обсуждали в первую половину лекции, в большую половину лекции, все, что нужно в Росагролизинг, что нужно в Росагроснаб – этого в бюджете 2007 года нет. И у меня возникает вопрос: что главнее? Вот как мы будем с вами жить. Вот там 4 млрд. руб. обещано национальным проектом Росагролизингу на 2007 год. Его в бюджете нет. Этих денег нет. Значит, по какому закону мы будем жить? Или это означает, что у государства есть некая заначка, карманные деньги, о которых нам с вами не рассказывают. Вот этот вопрос, честно говоря, меня очень сильно волнует. Потому что, я не знаю, как вы привыкли, а я студентам запрещаю говорить бюджет, они у меня говорят налогоплательщик, чтобы было понятно, что бюджетные деньги это то, что у нас с вами из кармана в виде налогов вынули, чтобы мы чувствовали ответственность за эти деньги, как за свои. Чтобы было за них обидно. Спасибо. Вопрос: Саранск Евгения Викторовна, большое спасибо за интереснейший рассказ. Вопрос следующего характера. Обо всех тех нелепицах, ужасах и кошмарах, мы мало того, что не знаем в регионах, даже если бы знали, мы бы никакую информацию не доносили. Тем не менее, к нам почти каждый день приходят огромные пресс-релизы из администрации, где написано, сколько у нас взято кредитов, сколько у нас прирост, удои, отелы и так далее. В связи с этим возникает вопрос: есть ли смысл вообще экспертному сообществу, в частности Вам, заниматься изучением данного конкретного и остальных национальных проектов, если они выступают только как пиар действия действующей власти? Серова: К экспертному сообществу всегда, как в старой пьесе у Райкина, помните: «Изучает что-то в носу…», – просто интересно. Это феномен. Российское экспертное сообщество мне напоминает хирурга, который оперирует сам себя. Разрезал и – как интересно, я с таким не сталкивался. Поэтому изучать это имеет смысл всегда. В Вашем вопросе как бы уже содержится ответ. Рассматривая этот проект, я склонна, рассматривать его как пиар акцию в большей мере, чем реальный экономический проект. Судя по тому, что в бюджете нет, значит, никто это всерьез не рассматривает. Задача нас с вами, как граждан, кровно заинтересованных в своих деньгах, - получить максимум удовольствия в неприятной ситуации. Поэтому я вам рассказывала: ну да, ЛПХ не правильно так кредитовать, ну уж попадут так деньги сельским жителям, пусть уж купят бабушки себе там хоть телевизор, холодильник обновят. Я просто исхожу из этого. То есть минимизировать ущерб, который может быть нанесен такими вещами, и максимизировать некий позитив, который может быть. Ну, пиаровский характер, вам, как специалистам, это видней. Спасибо. Вопрос: Томск Вы можете что-то сказать по ситуации в Томске? Вы говорили, что анализировали ситуацию в сибирских регионах. Вот, исходя из нашего такого журналистского расследования, хотя информации по минимуму, никто толком не знает, с чем это едят, получилось так, что у нас три крупных предприятия вошли в национальный проект. Они и без того очень крупные и без того успешные. Как выяснилось, те кредиты, которые они могут взять по этому национальному проекту, они и без того могли получить по другой программе финансирования сельского хозяйства, поскольку они крупные, успешные, поэтому куда-то входили. Они без того это могли получить. Получилось, что весь национальный проект в Томской области оказался бессмысленным в этом смысле. Потому что мелкие хозяйства не смогли туда войти, никак не попали, хотя им-то как раз это нужно. А вот крупные и так могли эти деньги получить. Что Вы можете по этому поводу сказать? Серова: На то он и пиар-проект, чтобы то, что мы делали и так, представить как нечто новое. Во-вторых, они могли бы получить в банке. Но не факт, что на эти деньги к ним пришли бы субсидии из федерального центра, потому что есть лимит. По субсидированию процентных ставок по кредитам в регулярном режиме есть лимит на каждую область. И, допустим, им на этот лимит хватило бы по 50 млн. на каждого, я не знаю реальных цифр, а так им дали 100 млн. Они прошли конкурс. И в этом смысле регион выиграл: он оттянул гораздо больше федеральных денег, чем он бы сделал это в регулярном режиме. Может быть, я не знаю, я не могу это сказать. Поэтому здесь, безусловно, ситуация такая, что кредитование, раньше несколько лимитированное по регионам, сейчас приведет к неравенству регионов. То есть ясно, что Татарстан получит гораздо больше. Тендер – есть тендер. Давайте так посмотрим. Обычно субсидировали процентную ставку каким способом? Каждому региону раздавали лимит. Вот столько в вашем регионе мы просубсидируем процентных ставок по кредитам. И дальше там кто смог, тот взял, например, пищевая промышленность. Все-таки более или менее некое равенство было. И лимит распределялся как-то более равномерно. А здесь объявили конкурс проектов и регионов. И какой регион смог протолкнуть быстрее… Это же тоже пиар-кампания, понимаете. На тендере нужно представить свой проект лучше, чем другие. И так как эти деньги не были привязаны к регионам, то сейчас произойдет сильное перераспределение федеральных субсидий между регионами. Возможно, Томск отхватил в этом дележе больший кусок, чем другие. А может быть, меньший. В этом вся суть произошедшего изменения. В целом, по Томской области – если честно признаться, я очень люблю вашего губернатора с точки зрения того, что он делает в сельском хозяйстве, он стихийный экономист, с моей точки зрения. Томская область для меня образец того, что надо делать с сельским развитием. Все программы, связанные с этой кампанией, я не помню, как называются, но по грибам и ягодам – дикоросам… Я человек не заинтересованный, поэтому простите мне кусочек «джинсы». Таких соков, как в Томске, я никогда нигде не пила. Это уникальные натуральные соки из дикоросов. Понятно, что они не могут пробиться на всероссийский рынок. То есть, вообще говоря, в Томской области поняли, что надо заниматься людьми, а не скотом. То есть главная забота власти – это люди. Кто-то грибами, ягодами, кто-то в обслуживании. В этом смысле мне очень нравится политика вашей области, в отличие от многих, многих других. Ну, нацпроект, это уж как нацпроект. Вопрос: Ростов-на-Дону Евгения Викторовна, Вы нам очень хорошо рассказали, как-то разложили по полочкам нацпроект «Сельское хозяйство» по развитию агропромышленного комплекса. В связи с этим хотелось бы услышать Ваше личное мнение, Вашу оценку перспектив развития и нацпроекта АПК, и в целом развития трех других нацпроектов. Объясню почему. Вы сами сказали, что соотношение кредитов, которые выдаются на 8 лет, и программа развития на 2 года, может быть, это какой-то пиаровский ход перед выборами, а потом это все забудется. Или все-таки это перспективно? И в какой-то, может быть, в иной форме это будет развиваться? Серова: Спасибо. Здесь тоже даете мне возможность немножко пофилософствовать, не в рамках моей профессии Ваш вопрос. Я бы сказала: и то, и то. Нацпроекты в том виде, в каком они присутствуют, безусловно, пиаровский ход, предвыборный. Я не верю, что они продержатся больше двух лет. Второе, что я бы хотела сказать, что это вполне укладывается в общую тенденцию государственной политики последних 5 – 6 лет. У нас очень много разговоров, что государство должно регулировать что-то, а, на самом деле, ничего не регулируется. Государственная власть абсолютно неэффективна. Винный кризис этого года показал, что власть не в состоянии делать самые элементарные вещи. Вот самые элементарные, те, что на поверхности, я уж не говорю о каких-то мелких деталях, о которых я могла бы рассказывать просто анекдоты часами. На этом фоне идет игра в слова. Мы играли в БОР. Я не знаю, миловал ли вас бог, и миновал ли вас этот термин – «бюджетирование ориентированное на результат». Три года тут куча псеводонаучных организаций писали всякие проекты, приезжали американцы, БОРом все занимались. Знаете, как будто если скажешь «халва», сразу всем станет сладко. То есть какая разница, БОР вы называете, понятно, что бюджет должен быть ориентирован на результат, что просто тратить деньги бессмысленно. Все красивые слова. Про БОР вы уже нигде не услышите. Сейчас все говорят так, как эта аббревиатура звучит по-английски – РРР, частно-государственное партнерство. Сейчас мы все будем говорить «частно-государственное партнерство», и вам придется об этом писать, учить аббревиатуру. Потом «национальный проект», завтра изобретут обязательно еще что-то. Кластеры. Бедный Портер, я просто при слове «кластер», хочу перефразировать известное выражение «рука тянется к нагану». Как только я слышу слово «кластер» – ну что за слово? Ничего в слове нет. Помимо того, что ничего в слове нет, это еще для меня симптом развала государственной системы. То есть не способности решать задачи. Когда-то еще в советское время очень умный специалист по управлению в Институте экономики, юрист и экономист, Владлен Кикос произнес очень интересную фразу (я запомнила на всю жизнь), что в Америке министерство сельского хозяйства было создано 200 лет назад, и все время функции его меняются, приспосабливаются к новым задачам. А в Советском Союзе министерство сельского хозяйства переименовывается каждые пять лет, а люди сидят те же, и у них записи меняются в трудовых книжках каждые пять лет, и они сидят на одних и тех же местах и делают одни и те же вещи. Та же самая административная реформа, которая полностью провалилась. Никто об этом не говорит, но ведь мы же стопроцентно откатываемся сейчас назад в этой административной реформе. И нацпроект как бы полностью вписывается в этот режим. Через два года его забудут, и будут называть что-то другое. Опыт покажет. Поэтому люди и берут спокойно кредиты. Спишут. Вопрос: Глазов, Удмуртия Я хочу в это все подлить еще немножко пессимизма. Потому что на примере своего региона я не вижу никаких положительных сдвигов. Много говорится о подъеме сельского хозяйства, нарезается этот денежный пирог. То есть кто может – ухватит. Но вот я смотрю, у нас, допустим, некогда преуспевающие большие хозяйства развалились полностью. Там из 50 домов осталось 9, и там живут либо пенсионеры, либо спившиеся, уже деградировавшие личности. Земля продается городским под огороды. Они единственное, что положительное делают – это водопроводы, еще что-то. В некоторых нет даже электростолбов. Брошенные деревенские дома оккупируют городские бомжи, которым уже в городе негде жить. Но самое страшное, что в том году у нас медики встали просто на дыбы, когда с реформой здравоохранения начали говорить, что сократят медицинские и фельдшерские пункты в деревнях. И действительно, сократили в очень большом количестве. Плюс еще сократили парк скорой помощи. И вот люди остались просто у обочины. О чем может быть речь вообще? То есть, о каком сельском хозяйстве? Туда молодые не поедут ни за какие коврижки, даже если поднимут цены. Они знают, что они районной администрации не нужно. Может это все болтология. Я, конечно, не знаю, как в других регионах. Единственное знаю, что в Татарии получше, конечно. Там деревни дышат свободнее. А у нас я не вижу никаких сдвигов. Серова: Вы знаете, развал крупных хозяйств и развал некоторых деревень, подъем и упадок сельского хозяйства в стране вещи совершенно не связанные. То, что наворотила советская власть, должно развалиться и как-то отмереть. Я говорю, что достаточно эффективное эстонское сельское хозяйство, в котором сейчас доят около 7 тыс. литров на корову, когда едешь вдоль сел, картинки примерно российские. То есть развалившиеся коровники, умирающие кое-где деревни. Именно поэтому, отвечая коллеге из Томска, я и сказала, что давайте разведем две вещи. Подъем сельского хозяйства, которое, может быть, в Удмуртии вообще не нужно. Не каждый гектар нужно распахать. Эта вот радость от того, что мы еще распахали и еще распахали. Почему надо всю страну распахать, и считать, что это великое счастье? Может, нужно распахать в одном месте и собирать не 12 центнеров с гектара, а 50 – 80 центнеров с гектара. Другой вопрос – это сельское население. Самое страшное, что может произойти в России, – это потеря контроля над территорией. При нашем размахе территории, безусловно, нам нужно сохранить села. Все или не все – это другой вопрос, но уходить из сельской местности, это значит двигаться в средневековье. Мы теряем территорию, мы теряем культуру, мы теряем историю, мы теряем ландшафт, мы теряем этнографические ценности. То есть это не экономический вопрос. Это глобальный социально-политический вопрос. Поэтому село мы должны сохранить как институт, максимально сохранить его на территории страны. То, что у нас до сих пор единственным способом сохранения села является сельское хозяйство, – это наша глубочайшая ошибка. Сохранение села – это не сельское хозяйство. В Западной Европе живут те же 27%, что и у нас. Сельским хозяйством занимаются 2%. То есть о чем и речь. Давайте думать. Я почему и Кресса люблю, потому что он сказал: «Да, сельские жители нам не любы». Но не обязательно молоко и свиньи. Это могут быть и грибы, и ягоды, это может быть сельский туризм. Вот в Перми этим же занимаются. Поэтому давайте отвяжем развитие сельского хозяйства… Можно говорить и плакать: кукурузные поля в Мурманской области закрываются, посевы под кукурузу в Мурманской области сокращаются. Ведь сеяли при Хрущеве. Ну и что? Мне это ни о чем не говорит. Если кукурузу в Краснодаре стали собирать по 80 центнеров, прекрасно. Это наши с вами национальные ресурсы. А в Мурманск мы будем ездить на озера, останавливаться в рыбацких домах, я не знаю, что-то еще делать. В конце концов, опять же возвращаясь к той же Эстонии. В Эстонии в министерстве сельского хозяйства принято решение о том, чтобы как раз заселить сельскую местность, что низовые работники могут приходить на работу три дня в неделю. То есть работать пять дней в неделю, но два дня работать дома в Интернете. Мой коллега, госсекретарь, работает четыре раза в неделю. У него дом в деревне. Понятно, что чиновник такого уровня работает 8 дней в неделю, но у него оборудовано рабочее место в деревне. Если вы журналист, не репортер, а обозреватель, то зачем вам обязательно сидеть в городе. Вы вполне можете сидеть в деревне, если у вас есть Интернет, и есть машина, и хорошая дорога, вы всегда можете доехать. То есть село должно быть заселено, там должна быть инфраструктура. Там должна быть первичная медицинская помощь и скорая помощь. Но не обязательно, если вы живете в селе, то вы работаете на ферме. Это не развитие сельского хозяйства. Давайте отвяжем их. Сельское хозяйство там, где нужно, развивается нормально даже без государства.