Стенограмма выступления.
Алексашенко Сергей Владимирович.
Директор независимого исследовательского центра «Развитие».


      Ведущая. Я думаю, Сергей расскажет вам достаточно коротко о тех угрозах, и о тех позитивных тенденциях, которые существуют одновременно, перекрывая друг друга, и накладываясь друг на друга у нас. Потом мы большую часть времени посвятим вопросам и ответам.
      Алексашенко. Я думал о том, что на сегодня может быть самого интересного в экономике. Так, смотришь, вроде бы все хорошо, зацепиться не за что. Only bad news are news. Может быть, сразу найти что-то плохое? Поэтому я попытаюсь рассказать вам про бюджет, про стабилизационный фонд, но самое главное, начну с цен на нефть.
      Есть две новости: хорошая и плохая. Начнем с хорошей. Есть все основания считать, что цена на нефть будет высокой еще много лет. Может быть, не такая, как сейчас – 50 долларов за баррель, но где-то в диапазоне 30 – 40 долларов за баррель, и так навсегда. Люди говорят, что Российская экономика зависит от цен на нефть, если цены на нефть упадут, то будет как в 98-м году – 10 долларов. 10 долларов – не будет.
      Но, есть плохая новость. Выясняется, что сегодня критической ценой для российского бюджета является уже не 10 долларов, а 30 долларов за баррель.
      Ведущая. Мы так развратились за это время?
      Алексашенко. Я вокруг этих двух сюжетов попытаюсь построить свое выступление. Потому что, к сожалению, выяснилось, что тема бюджета выходит в центр внимания, и дискуссии, которые сегодня разворачиваются и в Правительстве, и, я думаю, они выплеснутся в Государственной Думе, несмотря на всю ее послушность и готовность голосовать немедленно в четырех чтениях в течение одного заседания. Но, проблема стоит острая. Начнем с хороших новостей, с нефти.
      Это не моя мысль, не я ее придумал, где-то две-три недели тому назад в Москву приезжала большая группа представителей компании “Goldman Sachs”, это один из крупнейших инвестиционных банков мира. Они решили достаточно активно приходить в Россию. Видимо, будут здесь покупать одну из крупных брокерских компаний. Они опоздали. Практически все их конкуренты уже здесь. Они решили таким мощным шагом, сразу купив крупное, громкое имя, войти в Россию. Они сделали презентацию. На ней среди прочих выступал один из их Chief Economist – руководителей аналитической службы. Он рассказывал свое видение на рынке нефти. Выводы из его выступления звучат следующим образом. До конца 90-х годов, до 99 года мировая нефтяная отрасль жила в условиях наличия избыточных мощностей, как по добыче нефти, так и по ее переработке. Все эти избыточные мощности создавались во второй половине 70-х годов. Он все это показывал на графиках, поэтому я просто рассказываю, а вы понимайте, что под это все есть цифры, понятия. С 73-го и до 81 года в нефтяной отрасли в мире осуществлялись огромные инвестиции: по нарастающей. Были инвестиции в геологоразведку, были инвестиции в нефтедобычу, были инвестиции в нефтепереработку. За эти восемь лет в мире было создано такое огромное количество мощностей, что они стали явно избыточными. Начиная с 82-го года, инвестиционный цикл в отрасли нефтедобычи и нефтепереработки пошел резко на спад. График выглядит как гора: вверх и тут же вниз. Практически до конца 90-х годов никаких существенных инвестиций в мире вообще не было. Мировая экономика питалась теми запасами, теми заделами, которые были созданы во второй половине 70-х. К концу 90-х годов стало выясняться, что мировая экономика растет, на рынок нефти вышел очень мощный потребитель в лице Китая, которого раньше не было. На подходе еще один мощный игрок под названием Индия, которому тоже нужна нефть. Выяснилось, что тех запасов нефти, тех месторождений, тех действующих скважин (их все запускали, их законсервировали, их открывали, открывали, открывали), тем не менее, не хватает. Самое главное и самое печальное, что за эти 20 лет в мире произошло перемещение регионов нефтедобычи. Некоторые страны Персидского залива стали добывать меньше, практически закончилась нефть в Северном море – там добыча резко пошла на спад. Резко пошла на спад добыча в Соединенных Штатах Америки. Начала расти нефтедобыча в России, появилась достаточно мощная индустрия в Мексиканском заливе. Все это привело к тому, что состав нефти изменился. В разных месторождениях нефть разная. Где-то большее количество серы, где-то меньшее. А нефтепереработка это такой комплекс, где перерабатывается нефть с определенными характеристиками. Например, вся американская нефтепереработка рассчитана на так называемую легкую нефть, которая добывается в странах Персидского залива и немножко в Африке в Анголе. Американские нефтеперерабатывающие компании совершенно не могут перерабатывать российскую нефть. Она тяжелая с большим содержанием серы. Они не могут перерабатывать нефть из Мексиканского залива и так далее. И вот выясняется, что в тех регионах, которые исторически поставляли нефть в Америку, произошел спад в добыче, а выросло наоборот производство тяжелой сернистой нефти. А строительство одного нефтеперерабатывающего завода стоит 6, 7, 8 миллиардов долларов. Это безумные деньги даже по американским масштабам. А привлекательность нефтяной отрасли падала, потому что падали цены на нефть. Естественно, капитал туда не хотел идти. Того капитала, который зарабатывали нефтяные компании, было недостаточно. Проценты, которые нефтяные компании готовы были платить по займам, были не столь высоки, чтобы привлечь капитал. Опять таки, когда стали заканчиваться месторождения, стали выдвигаться в новые регионы добычи нефти, а там нефть стала более дорогой. Потому что, понятно, что бурить на дне Мексиканского залива стоит дороже, чем бурить на берегу Персидского залива, что освоение месторождений на Сахалине стоит гораздо дороже, чем освоение месторождения в Техасе. В результате выяснилось, что для того, чтобы на рынок пришла другая, новая нефть, из новых месторождений нужно платить за нефть больше. Есть такое понятие - предельная цена нефти: каждая новая тонна нефти, добытая на новом месторождении, стоит дороже, чем та нефть, которая добывается. Выяснилось, что ни одна компания в мире (особенно это хорошо видно на новых маленьких компаниях, которые начинают осваивать новые месторождения) не готова поставлять нефть на рынок дешевле, чем 35 долларов за баррель. Это некий рубеж, при котором для них деятельность по освоению начинает приносить доходы. Все это вместе привело к тому, что а) в нефтяную, нефтеобрабатывающую отрасль нужно вкладывать большие инвестиции, что б) нефть становится дорогой. Старая нефть заканчивается, это и по России видно – старые месторождения начинают иссякать, нужно осваивать новые. Во всем мире происходит то же самое. Россия не является исключением. На основании этого специалисты “Goldman Sachs” делают выводы. Во-первых, нефтяная отрасль в России будет являться одним из крупнейших потребителей инвестиций в мире. Что даже при нынешнем уровне цен 35 – 40 долларов за баррель она не сможет генерировать достаточное количество капитала, чтобы инвестировать и обеспечить поддержание прироста новых мощностей. Потому что нужно вкладываться опять в геологоразведку, нужно вкладываться в добычу, нужно вкладываться нефтепереработку. Во-вторых, время дешевой нефти закончилось. Все, ребята. Вы жили при нефти, которая стоила в среднем на протяжении 10 лет от 15 до 20 долларов за баррель. Теперь привыкайте к тому, что следующие 20 лет вы будете жить при цене от 35 до 50 долларов за баррель. Это вывод, который сделали эти ребята. Его изложение мне показалось достаточно логичным. Потому что оно подкреплялось графиками, цифрами, хорошей презентацией. Но, самое интересное, там был еще один сюжет, что есть какая-то большая закономерность, потому что в 1981 году закончились инвестиционные циклы еще в ряде других секторов мировой экономики. Например, в сельском хозяйстве к 81 году были максимальные инвестиции в основное стадо, в поголовье крупного рогатого скота. С тех пор инвестиций в эту отрасль не было, и во всем мире поголовье крупного рогатого скота снижается, не только в России. Что-то такое было в мире случилось именно в 81 году. Естественно, спросите у любого экономиста, дорогая нефть для российского бюджет, российской экономики, это хорошо или плохо. Скорее всего, все-таки хорошо. Потому что лучше быть больным и богатым, чем здоровым и бедным. Пусть у нас будут какие-то проблемы, но у нас не будет проблем с бюджетом, у нас будут деньги, рубль будет стабильным, долларов будет много. Мы лучше будем жить с дорогой нефтью, чем с дешевой. Потому что с дешевой нефтью сразу в бюджете нет денег, бюджет не платит зарплату, опять кризис какой-нибудь начнется. Конечно, это развращает экономику, это развращает Правительство, что можно вообще ничего не делать, на тебя льется золотой дождь в виде нефтедолларов, ты можешь, особо не напрягаясь, получать достаточно хорошую ситуацию. Если сейчас спросить, нужно ли что-то менять в экономике, я думаю, что любой мировой политик, любой политический лидер которого вы придумаете, и который стал бы Президентом России, он посмотрит на экономику и скажет: у вас все в порядке. У вас экономика растет 6 – 7 процентов в год, платежный баланс устойчивый, национальная валюта крепкая, безработица не растет, у вас нет социальных проблем, пусть экономика как работает, так и продолжает работать. Потому что радикальные экономические реформы проводятся в момент кризиса, когда экономика говорит, что что-то здесь не так, экономика не может расти, не может развиваться.
      Но, неожиданно выяснилось, что Правительство запустило программу работ по подготовке так называемого перспективного бюджета, который будет охватывать бюджет на 3 года вперед. Это 2006 – 2008 годы. По Бюджетному Кодексу Россия должна перейти к скользящему планированию, потому что это удобно для многих бюджетополучателей. Если бюджет у вас планируется на один год, то каждый год вы строите музей, вы проводите реконструкцию Большого театра, и вам каждый год надо доказывать, что вам надо выделить деньги. Вам выделяют деньги не сразу на три года вперед, а каждый год надо отдельно принимать решение. Полгода вы пробиваете деньги на следующий год, полгода вы их осваиваете, потом вы опять занимаетесь пробиванием денег на год. Чтобы выйти из этого цикла, было принято решение, что надо заниматься трехлетним бюджетом. Как только стали считать трехлетний бюджет, то выяснилось, что уже бюджет 2006 года в России может быть дефицитным. Это прозвучало как гром среди ясного неба. Потому что за последние 5 лет все привыкли, что в России бюджет профицитный, что официальная парадигма бюджетной политики говорит, что доходов должно быть больше, чем расходов, что бюджетный дефицит недопустим, что лучше мы вообще не будем тратить денег, чем у нас будет дефицит. Неожиданно выясняется, что при том, что все идеологические установки остались неизменными, в 2006 году, и в 2007, и в 2008 году и т.д. в России складывается дефицит бюджета. Можно дать некоторое оправдание тому, что у нас сегодня существует такая конструкция бюджета, при которой есть цена отсечения нефти. Постольку, поскольку у нас доходы экономики зависят от экспортной цены нефти, то 2 года тому назад была введена конструкция стабилизационного фонда, согласно которой доходы от экспорта нефти до цены отсечения (на будущий год это 23 доллара за баррель) все доходы идут в текущий бюджет. Все доходы сверх 23 долларов за баррель (экспортные пошлины, налог на добычу природных ископаемых) идут в стабилизационный фонд. При цене отсечения в 23 доллара за баррель бюджет оказывается дефицитным. При том, что и в этом году, и в прошлом году бюджет точно также формировался с ценой отсечения нефти (она была сначала 20 долларов, потом 21,5; в законе сказано, что цена отсечения это средняя цена нефти за последние 10 лет). Есть некоторая норма закона. Не то, что он слегка дефицитный, он как следуют дефицитный. Дефицит там уже такой большой, что его просто так не спрячешь. Естественно, что источником покрытия дефицита тут же придумали сделать стабилизационный фонд.
      Если посчитать, сколько денег берется из стабилизационного фонда, отнести их на бюджет, что дефицит был нулевым, то выяснится, что реальная цена отсечения превышает 30 долларов. Соответственно, по одним оценкам она составляет 30 долларов, по другим 33 доллара. Так как окончательной версии бюджета еще не существует, то где-то в этом диапазоне. Это тот уровень цены нефти, при котором наш бюджет становится сбалансированным. Это и есть плохая новость. Если 2 года назад мы считали, что бюджет сбалансирован при цене нефти 18 долларов, затем 21,5 , то сейчас уровень балансировки бюджета значительно поднялся.
       Что случилось? Резко растут социальные расходы, в первую очередь, дефицит пенсионного фонда. У нас 2 года назад была проведена пенсионная реформа. Старая система действовала по распределительному принципу, когда все работающие скидываются, а все пенсионеры из этого дела получают. Это, так называемая, государственная пенсия. Была введена новая система – накопительная. Часть налогов, которые платит работодатель за людей 67 года рождения и моложе идут на счета и накапливаются и пойдут на выплату тем людям. Общая сумма пенсионных взносов, пенсионного налога сначала была неизменной, сейчас ее чуть-чуть снизили. Снизили именно отчисления в традиционную старую распределительную советскую систему пенсий. Уже на этот год был запланирован дефицит бюджета пенсионного фонда в размере 74,5 миллиарда рублей. Параллельно с этим Правительство провело через Думу закон о монетизации льгот, в котором было сделано несколько содержательных или технических ошибок. Просто ошиблись в расчетах, сколько надо денег. Кого-то не посчитали, кого-то посчитали неправильно. Например, вообще не посчитали, что у нас есть пенсионеры, и что они являются льготниками. Что практически во всех городах России пенсионеры пользовались правом бесплатного проезда на общественном транспорте. Постольку поскольку федерального закона устанавливающего такую льготу не было, но эта льгота была де-факто установлена во всех регионах Российской Федерации, то выяснилось, что с 1 января 2005 года пенсионеры должны платить в полном объеме за проезд в общественном транспорте, хотя они уже все привыкли, что платить не надо. Те социальные процессы, которые выплеснулись на улицы с января по февраль, основная их масса это были пенсионеры, которые протестовали против того, что их заставляют платить. Их поддержали другие категории, которые посчитали, что они тоже обижены в рамках этой монетизации. В результате Правительство приняло несколько решений, которые возлагают, в первую очередь на Пенсионный фонд и Федеральный бюджет, дополнительные расходы. Было принято решение о компенсации пенсионерам общественного транспорта. Соответственно дефицит Пенсионного фонда с тех 74 миллиардов рублей вырос до 130 миллиардов в этом году. После этого Премьер-министр выступил в Думе и сказал фразу, которую все восприняли, как его обязательство в течение трех лет повысить пенсии в два раза. Это все зафиксировали, было записано в стенограмме. Хотя, по этому поводу в Правительстве не было никаких дискуссий, не было подготовительной работы, об этом никто не знал. Для всех это прозвучало как еще один гром среди ясного неба. В итоге выяснилось, что дефицит бюджета Пенсионного фонда превышает на 2006 год превышает 300 миллиардов рублей. Чтобы вы понимали, это 11 миллиардов долларов. Для российской экономики один доллар за баррель нефти эквивалентен 1,3 миллиарда долларам. Дефицит Пенсионного фонда съедает 10 долларов за баррель нефти. Цена в прошлом году была 34 доллара, если в этом году она будет 44 доллара, то весь прирост доходов должен будет уйти на покрытие дефицита Пенсионного фонда. Вот цена политических, идеологических, арифметических ошибок или просто некомпетентности. Соответственно, дальше идет по нарастающей. Потому что увеличение пенсий должно идти три года подряд. Соответственно, пенсии должны увеличиваться в 2006, 2007, 2008 годах, и, соответственно, дефицит Пенсионного фонда 300 миллиардов, 500 миллиардов, а дальше даже никто не может посчитать. Одновременно у нас идет снижение единого социального налога, который идет в Пенсионный фонд, и плюс идет увеличение количества пенсионеров. Происходит старение общества и снижается соотношение работающих и пенсионеров.
      В результате выясняется, что в 2006 году прироста Стабилизационного фонда не будет. До конца этого года он будет расти и превысит 1 триллион рублей, будет примерно 1 триллион 100 миллиардов, 1 триллион 200 миллиардов, в зависимости от того, как сложатся цены на нефть. В 2006 году даже при прогнозируемых ценах 34 доллара за баррель никакого прироста Стабилизационного фонда не будет. Проели. Выясняется, что все наше нефтяное благополучие как-то очень быстро проели, причем, не заметно. Разменяли его ни на что. Реально в 2006 году вряд ли какие-то бюджетные проблемы возникнут, но, если встать на позицию человека из “Goldman Sachs”, что цена на нефть будет в этом диапазоне 35 – 45 долларов за баррель, то вероятность, что мы будем попадать на нижнюю границу 30 – 35 долларов – очень высока. Если в 2006 году цена отсечения 30 долларов, то в 2007 она будет где-то 36. Реально это обозначает, что бюджет у нас снова попадает в тяжелое положение. Мне кажется, что эта тема долгоиграющая, потому что бюджетный кризис никогда не бывает ни с того, ни с сего. Не бывает так, что вчера было все хорошо, сегодня что-то такое случилось и именно с сегодняшнего дня все становится плохо. То есть, бюджетный кризис всегда нарастает постепенно. Я думаю, что для тех из вас, кто следит за экономикой, эта тема будет достаточно интересной и с какими-то событиями на протяжении ближайших 2-х – 3-х лет совершенно точно. Поэтому, если вы будете этой темой заниматься, то вам гарантирована интересная жизнь. Наверно, на этом остановлюсь.
      Ведущая. Я позволю себе сказать первые слова. Я вспоминаю 98 год, когда цена на нефть была 10 долларов за баррель. Не хватало ни на что. Чем закончилось – все мы помним. Тем не менее, уже с осени 99 года, если мне не изменяет память, начался довольно таки существенный рост цен на нефть, и хватало. А сейчас начинает не хватать. Не хватает уже и 30 долларов за баррель. Очень банальный вопрос. Неужели это все настолько тонким слоем это все размазывается, что нам это совсем даже не заметно?
      Алексашенко. Насчет тонкости слоя, я бы не стал так говорить. Слой достаточно толстый. Есть, конечно, ложь, большая ложь и есть статистика. Статистике можно не верить. Но, есть другой статистический закон, что если методология расчета ошибочна, то нельзя верить конкретному показателю, но тренду верить можно. Если ошибочную методологию используете несколько периодов подряд, то кривая изменения показателя достоверна. Уровни могут быть не правильными. Знаете, как неправильно отградуированный термометр. Рост температуры о точно будет показывать. Он может показать, что у вас не 37,2 , а 38, или наоборот. Но, то, что у вас температура меняется  в ту сторону или в эту, он будет показывать правильно.
      По всем данным наши люди стали жить лучше. У нас реальная зарплата с 99 года выросла в два раза, пенсии выросли в 1,8 раза. Это уже с учетом инфляции, и всего остального. В прошлом году, 2004-м у нас объем импорта составил 95 миллиардов долларов, и впервые превысил уровень 97 – 98 годов. В 98 году, после кризиса импорт упал процентов на 60. У нас он очень долго восстанавливался и составлял в годовом выражении на пике 78 миллиардов долларов. При том, что ВВП в долларовом выражении еще не превысил уровень 97 – 98 годов. А импорт уже превышен. Импорт во многом потребительский. Внутренний сектор экономики работает не так эффективно, чтобы обеспечить возрастание спроса за счет быстрого повышения зарплат и пенсий. По большому счету, мы перераспределяем доходы от нефти, и перераспределяем их достаточно успешно. У нас импорт растет на 25 процентов в год, уже три года подряд. Мы считаем, что и в этом году он вырастет на те же 25 процентов. Лучше живем. Стремление к хорошему не имеет предела. Всегда есть о чем помечтать. На самом деле, слой размазывается, но самое печальное состоит в том, что это нефтяное благополучие у всех нас оставляет осадочек, что мы проедаем свой потенциал. Все проблемы, которые стоят перед нашей экономикой, так и остаются. Как была экономика зависима от сырья, так и остается. С каждым годом она зависит от сырья все больше и больше. Если еще 5 лет назад мы считали, что у нас можно производить крупномагистральные самолеты, то сечас всем понятно, что большие самолеты в России производить нельзя. Если можно, то только маленькие – региональные. И так далее, и так далее.
      Когда у меня спрашивают журналисты, как Вы считаете, нужно досрочно платить долги МВФ или нет. Я говорю, от того, что мы заплатим долги МВФ прямо сразу или заплатим их в течение 5 лет, как положено по графику, ничего в России не изменится. Мы можем их сейчас заплатить, а можем в течение 5 лет. И рейтинг от этого не изменится, и ничего не изменится. Но, у страны есть входные ворота, такая парадная дверь, называется «Шереметьево 2». Те, кто проходил через этот аэропорт, понимают, что большего национального позора, наверно, не существует. Настолько убогий аэропорт, каждый раз, когда я туда попадаю, я чувствую физическое унижение. Тебя заставляют идти в грязное, вонючее помещение, стоять порой там часами в очереди к ленивым пограничникам, отъевшимся таможенникам, в тесноте, толкучке. «Шереметьево 2» - 100 процентов государственное предприятие. Никто, кроме государства не может там ничего сделать. Там частный бизнес вообще ни при чем. Я считаю, что цена строительства нового терминала «Шереметьево 2I» от 300 до 500 миллионов долларов. МВФ мы погасили примерно 8 миллиардов долларов. С моей точки зрения рейтинг России, инвестиционная привлекательность повысятся, если мы построим «Шереметьево 2I», а не если мы заплатим долги МВФ. Таких проблем, которые надо реально решать, очень много. Пример с социальными расходами, которые резко нарастают на протяжении 2005 – 2007 годов, показывает, что все эти нефтяные доходы мы проедаем в наихудшем формате. Некоторые, может быть, еще помнят, что у нас был период нефтяного благополучия в конце 70-х начале 80-х годов, когда в Советском Союзе было много денег для того, чтобы и Олимпиаду провести, и финские джинсы завезти, и заводы построить. На самом деле, в тот момент в Советском Союзе за счет нефтяных денег практически была реконструирована вся производственная база. Было построено огромное количество предприятий, которые до сих пор работают. А вот сейчас денег точно больше, чем было в конце 70-х, а новых предприятий не видно. Старые - вот-вот закончат свою работу. Если всем по немножечку раздать, то и немного получается. У нас в стране 140 миллионов человек, очень грубо, если миллиард долларов разделить на 140 миллионов, то получится по 7 долларов на человека. Это вообще ничего, по 200 рублей, 10 миллиардов – по 2 тысячи, в год. Это не бог весть какие деньги. 10 миллиардов сумма большая, а 2 тысячи рублей так себе.
      Вопрос. Насколько оправдана нынешняя политика межбюджетных отношений? Справедливо ли, что все деньги централизуются в Москве?
      Ответ. Хороший вопрос. Основу межбюджетных отношений в Российской Федерации я закладывал лично сам в 1994 году в Минфине и считаю, что эта система правильная. Потому что до 94-го года включительно в стране существовала система, в которой каждый региональный Министр финансов или Директор департамента по финансам, если это область, приезжал в Минфин и на протяжении нескольких своих визитов в разные департаменты согласовывал, сколько денег он может из Минфина получить, или сколько денег ему должны оставить. Существовала система индивидуального торга. В 94-м году была заложена система, по которой были введены правила и единые механизмы расчетов. Проблема Российской Федерации состоит в том, что у нас 88 регионов, из которых полностью самодостаточны в бюджетном отношении за счет налогов, собираемых на территории, могут жить не более 15-ти. Еще десяток регионов на грани. Остальные 60 не могут жить без дотаций со стороны Федерального центра. Это депрессивные регионы, у нас их очень много. Соответственно, из тех 15 регионов есть 7 или 8 регионов, которые генерируют доходов очень много. Например, Ямало-Ненецкий или Москва. Доходы, которые там можно собрать, намного больше, чем расходы, которые там можно осуществить или целесообразно осуществлять. Соответственно, перед государством стоит задача создать систему, в которой ты у 7 регионов должен что-то забрать, а 60 – 70 регионам ты должен что-то дать. Справедливости не бывает никогда. Нет справедливого случая. У нас страна устроена таким образом. Потому что если вы не будете собирать с 7 – 8 регионов, то вы не сможете 70 регионов поддержать. Есть регионы Северного Кавказа, например, Ингушетия, в которой бюджет на 94 процента состоит из федеральных дотаций, в Чечне, я думаю, еще больше. Вот такая у нас жизнь. Нынешняя система хороша тем, что она хоть какие-то правила устанавливает, какие-то принципы взаимоотношений, когда не надо с глазу на глаз решать, кому чего давать.
      Вопрос. В продолжение темы и по поводу того, как хорошо мы живем. Появились нефтедоллары. Для нашей республики это совершенно виртуальные вещи, потому что с этого года у нас начали закрываться больницы, школы. Дотаций стало меньше, но школ становится меньше в разы. Прихлопнули сотню подростковых клубов и так далее. Ситуации безобразная. Я как обычный человек не могу понять, денег стало больше, а жить стали хуже.
      Ответ. Что вам сказать? Есть люди, за которых вы голосуете. Они проводят такую политику. Ответьте, почему они проводят такую политику? Потому что они считают, что так правильно. У меня нет другого ответа на этот вопрос. Почему не реконструируется «Шереметьево 2»? Потому что эти чиновники не летают через «Шереметьево 2». У них есть «Внуково 2», а в «Шереметьево 2» у них отдельный зал, и они не видят, или делают вид, что не видят. Вы говорите про больницы, про детские клубы. В 10 километрах от Москвы есть известная усадьба Архангельское. Единственная дворянская усадьба в России, которая сохранилась как музей. Она с 95-го года закрыта на реконструкцию. Цена восстановления усадьбы 25 миллионов долларов. В федеральном бюджете вообще не предусмотрены расходы, а это федеральная собственность. Ее нельзя приватизировать. Никто, кроме федерального бюджета это не может профинансировать. Но, у Министерства культуры есть выбор: либо давать действующему музею, куда идут посетители, чтобы он  не закрылся, либо вкладывать деньги в реконструкцию того музея, который закрыт, куда посетители не ходят. А позиция министра финансов такая: чем меньше расходов, тем лучше.
      Деньги выделяют на выплаты, пообещали заплатить людям. Приняли, на мой взгляд, самое неэффективное решение. Просто размазать по 200 рублей на каждого. Пусть не на каждого, пенсионеров у нас в стране 60 миллионов, увеличьте 200 рублей в 2,5 раза, получится 500 рублей на каждого в год, вот и все. Миллиард долларов это 500 рублей каждому пенсионеру в год. В месяц – 40 рублей. Точно богаче с этого не станешь. Даже если 10 миллиардов, это 400 рублей в месяц, тоже сумма не запредельная. Размазать очень просто. Это самое простое и самое неэффективное экономическое решение. Но, именно такие решения сейчас и принимаются.
      Вопрос. Предпринимаются ли попытки оптимизации расходов бюджета. Потому что потери при движении средств, я думаю, колоссальные. Независимый аудит, еще какие-нибудь рычаги, государство в этом плане работает или нет?
      Ответ. Попытки предпринимались. Но, они все, как правило, завершаются неудачей и, честно говоря, министерство финансов под оптимизацией бюджетных расходов подразумевает нечто иное. Например, закрытие детских клубов, или закрытие учебных заведений. Говорят, знаете, в вашей области количество учеников, которые пойдут в первый класс, на тысячу человек составляет столько-то, а в соседней области столько-то, поэтому каждую третью свою школу закройте. А то, что это сельские школы, Центральный регион России, где много сельских школ, ближайшая сельская школа в 15 километрах, ну и пусть, это ваша проблема, это не проблема бюджета. Мы не замечаем этих проблем. Вот так она решается.
      Вопрос. В прошлом году профицит федерального бюджета составил порядка 720 миллиардов рублей на конец года. Если Вы подсчитывали бюджетные доходы на ближайшие три года, если цена на нефть будет ниже цены отсечения, то насколько нам хватит накопленного стабилизационного фонда, кто-нибудь пытался подсчитать?
      Ответ. Вот смотрите, у нас стабилизационный фонд на конец этого года превысит триллион рублей, ну триллион сто миллионов рублей. Это не очень много. Как быстро тратить. При талантливых руководителях можно потратить года за три, может быть за четыре. За один день тяжело потратить, и за год тяжело потратить. Года за четыре можно все проесть.
      Ведущая. Если раздать, то можно.
      Алексашенко. Тот триллион рублей, который есть в нашем стабилизационном фонде сегодня, это не очень большая величина. Это примерно 35 миллиардов долларов. Для сравнения, у Норвегии, население которой раз в 15 меньше, чем у России, стабилизационный фонд, фонд будущих поколений, так он у них называется, составляет 130 миллиардов долларов, в четыре раза больше, чем у нас. Как только они открыли нефть в Северном море, как только страна стала получать нефтяные доходы, они сразу этим озаботились, сразу начали откладывать деньги на будущее. Это разница в бюджетной политике.
      Вопрос. Насколько реально приведет к снижению мировой цены на нефть стремление ряда стран, в частности Германии и Бельгии, к переходу на дизельное топливо, рапсовое масло, стремление Китая к переходу на спирт? Я хочу обратить внимание аудитории, что в конце 2004 года ряд стран, прежде всего Китай, приняли решение о переводе всего автомобильного парка на спирт.
      Ответ. Это правда. В Бразилии значительная часть автомобильного парка ездит сегодня на спирте. Но, в Бразилии огромное количество биомассы, из которой спирт производить достаточно дешево. Высокие цены на нефть, безусловно, будут стимулировать поиск решений по сбережению энергоресурсов. Прежде всего, в автомобильной промышленности, потому что там потребляется 70 процентов добываемой нефти. Теоретических решений очень много, из того, что на сегодня уже существует это спиртовые автомобили, спиртовые двигатели, которые есть в Бразилии, и, видимо, будут в Китае, хотя у них джунглей нет, с биомассой хуже, откуда производить спирт - непонятно, это, так называемые гибридные двигатели. В прошлом году компания «Тойота» выпустила автомобиль «Примус», у которого есть бензиновый двигатель, и есть электрический. Там для запуска и разгона машины до 40 или 60 километров в час используется электрический двигатель, потом переключаются на бензин. В результате потребление бензина составляет 3 литра на 100 километров. Это в разы, в два – три, четыре раза меньше. Машина небольшая, очень красивая, признана автомобилем №1 в Америке в прошлом году. Соответственно, в этом году еще несколько автомобильных компаний запускают гибридные двигатели. Некоторые купили лицензии у Тойоты на гибридный двигатель. Вплоть до того, что Хонда начинает выпускать даже внедорожники на гибридных двигателях. Они такие, паркетные, но, тем не менее. Будут двигаться в эту сторону. Насчет рапсового масла я бы сказал, что это эксперименты, вряд ли имеет смысл перестраивать всю технологию строительства автомобильных двигателей под небольшое количество работающих на этом топливе. Следующая, наиболее перспективная технология это водородные двигатели. Понятно, что сегодня все технологические проблемы решены. Есть водородные двигатели, есть способы хранения водорода. Две проблемы, которые остались. Первое, нынешняя технология достаточно дорогая. Двигатель, созданный для водородной технологии в разы дороже бензинового, что значительно повышает стоимость автомобиля, что будет сдерживать выход на рынок. Второе, понадобится большое время для создания системы «водородозаправок». Это огромная проблема. Вам нужно научиться производить жидкий водород в больших количествах. Развозить его по всей стране, создать систему хранения, заправок и так далее. Это очень дорого, и этот процесс очень длинен. Не случайно этой темой очень активно занимается международная энергетика, этим занимаются все крупнейшие нефтяные компании: BP, Shell, Texaco. У всех них есть огромные бизнесы, связанные с водородной тематикой. Они понимаю, что им этим заниматься. Там возникает проблема, что сначала строить. Что первично, курица или яйцо? То ли строить заправки, то ли дождаться появления автомобиля с водородным двигателем на рынке. С одной стороны, создавать заправки, когда на них нет спроса – глупо. С другой стороны, если выпустить автомобиль, а ему негде заправиться, кто ж его купит. Такая вот тема на стыке нефтяных и автомобильных компаний. Но, тем не менее, она будет решаться.
      Я думаю, что это будет достаточно большим “mainstream” направлением, ближайшие лет 5 – 7 будут гибридные двигатели, потом, лет через 10 – 15 появится перспектива появления водородных двигателей. Но, опять же, автомобильный парк не может быть заменен весь в один день. Автомобильный парк меняется в мире в течение лет 12, в развитых странах в течение 9 – 10. Чтобы заменить весь автомобильный парк, предположим Америки, нужно 10 лет. Чтобы всех перевести на гибридные двигатели, нужно чтобы выпуск бензиновых двигателей прекратился, и все производили только гибридные. Понятно, что краткосрочной перспективе в ближайшие 3 года, это никакого эффекта не даст. Это даст эффект за горизонтом 5 лет.
      Ведущая. Чем дороже будет нефть, тем быстрее будут двигаться в этом направлении.
      Вопрос. В период экономических спадов принято увеличивать долю государственного вмешательства в экономику. Сейчас у нас идет тенденция именно к использованию этого инструмента через средства стабфонда. Как Вы оцениваете потенциал этого инструмента, насколько это сейчас для нас актуально, приемлемо?
      Ответ. У нас в стране вмешательство государства в экономику сильно всегда, в любых ситуациях и в период подъема, и в период спада. Я не проводил такой прямой зависимости. Это зависит больше не от стадии экономического цикла, а от того, что находится в головах у людей, которые сидят в правительственных кабинетах, или в чиновничьих кабинетах на региональном уровне.
      Стабфонд это инструмент денежной политики, по большому счету, который помогает стране решать проблемы, которые возникают в случае мощного притока валюты. Есть известный термин «Голландская болезнь». Она проявилась в Голландии в 17 веке, когда цены на тюльпаны росли астрономически, когда Голландия продавала тюльпаны по всей Европе и была очень очень богатой страной. Потом из Голландии украли луковицы, и тюльпаны стали выращивать в других странах тоже. В результате цены на тюльпаны упали, Голландии резко попала в тяжелейший кризис, который продолжался несколько десятков лет. Вот происхождение этого термина. Стабфонд это возможность избежать Голландской болезни, избежать очень большого количества денег. Если бюджет строить по принципу: все, что получено, нужно потратить, то у нас в этом году расходы бюджета должны быть намного больше. Нужно раздать не по 2000 рублей, а по 5000 рублей. Но, это означает, что если цены на нефть прекратят рост, или чуть-чуть снизятся, то вам в следующем году нужно будет людям дать на 6 тысяч рублей меньше. Объяснить людям, почему в этом году дали, а в следующем году не дали – очень тяжело. Все бюджеты строятся на преемственности. Есть какие-то расходы, которые постоянно финансируются. Стабфонд это инструмент, позволяющий то, что сегодня необязательно тратить, отложить,  а когда цены будут хуже, это потратить. Я считаю, что Стабфонд абсолютно правомерная и правильная конструкция.
      Вопрос. Только что говорили о дотационных республиках и так далее. Подобным образом закрепилась экономическая зависимость регионов от центра, а следовательно получилась и политическая зависимость. Здесь возникает серьезная проблема. Можно уже говорить об определенных угрозах федерализму. Данная система закрепилась, и здесь уже ничего не поделаешь. Сможете ли Вы назвать хоть какие-то плюсы у подобной системы взаимоотношений между регионами и центром.
      Ответ. Я бы не стал строить такую прямую связь, что бюджетный федерализм явился основой для политической централизации. Проблема неравенства бюджетной обеспеченности регионов существует во всем мире. В больших странах, в маленьких, она существует везде. Она существует и в Германии, являющейся федеративной страной, в Швейцарии, в Америке, во Франции, которая является унитарным государством. Франция вообще централизованное государство, где все главы департаментов и прочее назначаются из кабинета Президента. Скажите, кто-нибудь слышал, что Франция недемократическое государство. Это точно не так. Поэтому, мне кажется, что такой связи нет. Это подобно рассуждению: у меня повысилась температура, потому что сегодня светит солнце. Наверно, это не совсем правильно. Как еще можно решить проблему бюджетного выравнивания? Можно у Москвы, у Хантымансийска ничего не забирать. Что делать в Тамбове, что делать в Воронеже, что делать в Ижевске? Вам же нужно дать денег, если количество налогов собираемых в республике не покрывает потребностей в финансировании, если республика дотационная. Как из этой ситуации выйти? Никак. Во всем мире выходят именно таким образом – дотациями из федерального бюджета. Другого способа нет.
      Вопрос. Есть какие-то варианты действий по поводу погашения дефицита бюджета? Какова возможность того, что размер Стабилизационного фонда будет увеличиваться за счет операций, которые производились Юкосом.
      Ответ. За счет чего будет финансироваться дефицит бюджета. Традиционно есть несколько инструментов. Первое – повышение доходов, второе – сокращение расходов, третье – осуществление программы заимствований. После кризиса 98 года наша бюджетная доктрина не приветствует активных заимствований. Соответственно, пока речь о том, что надо занимать больше для того, чтобы финансировать дефицит бюджета в 2006 году, не идет. На сегодня по финансированию дефицита бюджета есть единственное предложение – за счет Стабилизационного фонда. Другие на сегодня не обсуждаются.
      На счет Юкоса. Похоже, что все деньги государство получило от Юкоса в прошлом году и в начале этого года. Я не думаю, что государство получит от Юкоса что-то еще в значимых объемах. Сделка по продаже Юганскнефтегаза была завершена в конце прошлого года, а в доходах бюджета отразилась в этом году. Последние проводки были сделаны в начале февраля. Соответственно, ожидать, что у нас появится что-то еще, нельзя. Нельзя продать что-то два раза. Это хороший способ.
      Вопрос. Я не спрошу у Вас, когда произойдет слияние двух экономик и введение единого рубля у Белоруссии и России, потому что подозреваю, что этого никто не знает из живущих на этой земле. Я хочу у Вас спросить, если произойдет это слияние, чем оно будет чревато для обеих экономик, и что это может дать.
      Ответ. Моя точка зрения состоит в том, что ничего страшного не произойдет. Не произойдет вообще ничего. Потому что речь идет об объединении двух экономик, одна из которых в 10 – 12 раз больше другой. Честно говоря, большие потрясения если и будут, то они будут в маленькой экономике в связи с тем, что там будут меняться правила. Проблема состоит в том, что в Белоруссии другое законодательство, по большому счету, другая экономическая система. Она почти социалистическая, или социалистическая в полном объеме, сильно централизованная. Вплоть до того, что решения где сеять и когда пахать принимаются Президентом республики, который лично, как бывший председатель совхоза, ездит по полям, смотрит, увольняет директоров колхозов и совхозов. В этой части, конечно, там будут большие потрясения. Я думаю, что геополитически, геоэкономически Россия выиграет от объединения с Белоруссией, несомненно. Потому что по территории Белоруссии проходят нефтегазопроводы, это приближение к границам Европы, снижение транспортных издержек. Там есть нефте и газоперерабатывающие предприятия. Соответственно, российской экономике лучше продавать на экспорт нефтепродукты, чем продавать сырую нефть, увеличивается добавленная стоимость. Мы согласны к компромиссу, но на наших условиях. Поэтому, если объединение Белоруссии с Россией пройдет на базе российского законодательства, на базе российского рубля, на базе единства власти из Москвы, то мы с вами ничего не почувствуем вообще. Мы даже не заметим этого факта.
      Вопрос. Я бы опять хотела вернуться к вопросу бюджетных отношений. Смотрите, в нынешних условиях, в нынешней ситуации регионы доноры находятся в невыгодной ситуации. 122 закон усугубил положение. Я понимаю, страна большая, страна разная, разные регионы, но, почему бывает так, что в центре России два – три соседних региона, по сути дела, с изначально одинаковыми условиями, один становится регионом-донором, другой – дотационным регионом, причем дотационный регион ничего не хочет делать для того, чтобы стать донором. Потому что он видит, что донор живет не намного лучше, все равно все деньги заберут. Где-то, какой-то механизм же должен быть, чтобы стимулировать регионы развиваться, если у них есть какой-то потенциал.
      Ответ. А что вас стимулирует развиваться? Вас, ваших соседей, ваших друзей, ваших знакомых. Да просто ничего, кроме личных амбиций. Просто хочется человеку доказать, что он может что-то сделать. Могу привести пример – две соседние области Псковская и Новгородская. Находились в абсолютно одинаковом положении 15 лет назад. Никакой принципиальной разницы между ними нет. Обе находятся между Москвой и Питером. Никакой особой промышленности там нет. Для сельского хозяйства земли непригодные. Где-то в середине 90-х годов, по-моему, в середине 95-го года пришел новый губернатор Михаил Прусак в Новгороде, который сказал: «Я хочу привлечь инвесторов в Новгород». Известная история, ее много раз повторяли, рассказывали. Он сказал, освобождаем все предприятия, которые будут построены на территории Новгородской области, от всех региональных налогов до тех пор, пока они не окупят свои вложения. Они платят только федеральные налоги и социальные налоги, работники платят личный подоходный налог. К 99-му году Новгородская область стала 4 или 3 регионом в России по объему привлеченных иностранных инвестиций. Там дефицит рабочей силы. Можно сколько угодно говорить, да, бюджет выравнивает, федеральный бюджет много забирает. Им остается много. Там дефицит рабочей силы. У людей нет проблем с поиском работы. Оправдать позицию Минфина, что не финансируются поликлиники, не строятся школы – невозможно. Я не могу этого сделать. Я считаю, что это ошибочная политика. Но, есть проблемы обычных людей, которые губернаторы может решить. Он всем людям в Новгородской области дал работу, с хорошей зарплатой, потому что основные инвесторы – иностранцы.
      Вопрос. Конкретно в нашей области закон о стимулировании был принят и губернатор находится под следствием именно потому, что был принят этот закон. Почему? Потому что он не наложил на него вето. Не смотря на то, что для области этот закон был очень целесообразным. Мы одни из лидеров по привлечению инвестиций. Опять о влиянии власти.
      Ответ. Вы чего от меня хотите?
      Вопрос. Я хотела узнать, может быть есть какой-то механизм помимо человеческих амбиций.
      Ответ. Нет другого механизма. Есть один стимул у человека – амбиции. Желание лучше, известнее, желание чего-то добиться в этой жизни. Поэтому он что-то делает. Лисицин хотел и добился, но видимо хотел очень многого. Начал конфликтовать с другими людьми. Прусак не конфликтовал. Прусак вовремя вступил в Единую Россию, не смотря на то, что был членом СПС долгие годы. Жизнь она такая, многогранная.
      Вопрос. Понятно, что есть регионы-доноры, и есть регионы-реципиенты, и доноры должны делиться с реципиентами, в этом, собственно говоря, и есть суть федеративного устройства. Но, у нас ежегодно повышается уровень жизни, растет объем промышленного производства, повышается ВВП. По идее, дотации с каждым годом должны становиться все меньше и меньше. Я приведу пример Томской области, у нас добывается нефть, добывается газ и в достаточно большой степени доходная часть бюджета области формировалась за счет налога на добычу природных ресурсов. Три года назад в области осталось 40 процентов, два года назад 18 процентов, в прошлом году 8 процентов. В результате чего, доходная часть областного бюджета не растет вообще. Куда деваются эти деньги. Такое ощущение, что страна живет все хуже и хуже. Поэтому все больше и больше забирают.
      Ответ. Деньги идут в федеральный бюджет, который их перераспределяет. Потому что у нас есть Новгородская область, а есть Псковская область, где ничего не происходит, где новые производства не создаются, где с каждым годом людям нужно платить все больше и больше, чтобы доплатить до среднего уровня. Потому что бюджетный федерализм предусматривает некое выравнивание, и тем регионам, где ничего не происходит, надо платить больше. Что делать с Ингушетией? Там не создаются там никакие новые производства, и, видимо, не будут создаваться. Вся экономика, какая там есть, она нелегальная, серая, и никогда там бюджет лучше не будет. Чем лучше мы с вами будем жить, тем больше нужно будет в абсолютных суммах давать Ингушетии.
      Финансирование перераспределения идет за счет регионов доноров – это правда. Другого источника нет. Предложите другое.
      Ведущая. Я хочу спросить. Понятно, что мы создаем ситуацию коммунизма для регионов-реципиентов. Сказать, что в Ингушетии люди живут хуже, чем где-то нельзя. Там, наоборот достаточно хороших машин и хороших особняков, если их не разбомбили, как в Чечне, то они нормально себе стоят. Ситуация абсолютно дестимулирует те регионы, которые являются донорами. Прежде всего, абсолютно развращает тех, кто ничего не делает. Они так всю жизнь ничего делать и не будут. Борясь за рыночную экономику на микроуровне, для того, чтобы люди конкурировали, предприятия конкурировали, на уровне регионов мы создаем коммунизм, так?
      Ответ. Для того, чтобы на уровне регионов что-то происходило, нужно чтобы во главе регионов стояли люди, у которых есть амбиции. Которым бы хотелось что-то сделать. Есть два способа таких людей найти. Первый – выборы, второй – назначение. Первый способ попробовали – не получилось найти во всех регионах амбициозных людей. Сейчас будем назначать, еще раз попробуем. Глядишь, получится лучший результат. Вы поймите, что есть географический и куча других факторов, определяющих экономику региона. Есть такая республика горный Алтай. Она находится между Казахстаном и Китаем, зажатая. Раньше через горный Алтай проходил транзитный путь из Китая в Россию. Там на границе стояла русская крепость Бийск, очень красивый, богатый город был в начале XX века, безумно богатый город, потому что вся торговля с Китаем шла через этот город. Там стояли красивые здания, там была таможня, все там было хорошо. А горный Алтай это еще дальше, в горах, там вообще нет никакой экономики. Там до ближайшей границы 5 тысяч километров, до ближайшего моря 5 тысяч километров. Газопровода там нет, электроэнергия – дефицит. Скажите пожалуйста, что делать с этой республикой? Там хорошие курорты, но они работают 2 месяца летом, полтора месяца зимой, и для того, чтобы они работали, туда надо вкладывать много денег, а деньги никто вкладывать не готов, и наконец, если на этих курортах что-то сделать, они не в состоянии обеспечить экономику республики. Хороши круглогодичные морские курорты, куда идет поток туристов, только такие курорты становятся хорошим бизнесом. Во всем мире 90 процентов туризма – это туризм к теплому морю. Так устроен человек, ему хочется погреться и покупаться. У нас нет теплого моря, в горном Алтае точно нет. Там какого амбициозного человека ни поставь, там ничего не произойдет. Там безумно тяжелые условия. Да, если мы единое государство, нам придется платить этому региону, тем людям, которые там живут. Если мы не единое государство, давайте отделим горный Алтай. Давайте проведем границу по Уральскому хребту, давайте по Енисею или Ангаре. Давайте проведем границу и скажем, все что дальше – не Россия. Мы не хотим платить деньги. Давайте подпишем договор, все что не здесь – Антарктида, никому не принадлежит, людей оттуда вывезем.
      Ведущая. У меня в этой связи такой подвопрос. Когда мы говорим о том, что выбирать губернаторов не получилось, теперь будем назначать, искать амбициозных. Я думаю, что там амбициозных будет еще меньше. Но, даже если бы появилось некоторое количество амбициозных. Предположим, регионы доноры возглавляются амбициозными губернаторами, которые чего-то хотят, что-то делают, а регионы реципиенты, так получилось, у них таки вялые, сонные, ленивые люди, у которых мох из ушей растет. Но, по принципу демократии, который у нас действует в наших органах, все равно большинство, принимающее решения, проголосует, а большинство будет из ленивых регионов. Конечно, мечта о избирательном цензе мне покоя не дает, я не сплю по ночам из-за этого буквально. Мне все больше хочется, чтобы был избирательный ценз, чтобы не все голосовали. К сожалению, в наследство от Советского Союза нам досталось всеобщее избирательное право. Это абсолютно нереальная вещь, когда всеобщее избирательное право уже есть, обратно отвернуть не получится. Оно же касается регионов, оно касается и граждан. Я не знаю, какой может быть избирательный ценз. Я бы мечтала, чтобы был по уплаченным налогам. Про образовательный уровень я не говорю, это как пить дать. Даже иногда я готова женщин лишить избирательных прав, просто в назидание, чтобы не голосовали за кого попало. Это так, лирическое отступление.
      Вопрос. У нас все разговоры сводятся к обсуждению дня сегодняшнего. Существуют ли стратегические разработки в Правительстве? Или мы живем так, бочку продали, проели, а завтра что бог даст. Мы живем с такой повязкой на глазах. Второй вопрос, в пенсионном фонде большая дыра, пенсионный возраст будут поднимать или нет?
      Ответ. Нигде в мире не идет дискуссия, какое общество мы строим. В любой стране, как бы она ни называлась, Франция, Германия, Япония, Китай, что там будет, никто не обсуждает, или что у нас будет через двадцать лет. Если обсуждается долгосрочная проблема, то они обсуждаются по следующему принципу. У нас есть вот такая проблема, и мы ее хотим решить. Хотим решить следующим образом, хотим достичь вот этого, а для этого мы сделаем вот это, это и это. Поэтому, «следующее поколение будет жить при коммунизме», это точно снято с повестки дня. Долгосрочные программы у нас, по большому счету, отсутствовали. К сожалению, даже идентификацией проблем наше Правительство занимается очень неохотно. Потому что у нас очень уж все хорошо сейчас. Обсуждение любых проблем, обсуждение любых изменений, которые нужно сделать для того, чтобы разобраться с теми угрозами, которые существуют, приведет к нарушению существующего равновесия между различными людьми, различными ведомствами. Это есть большая угроза для текущего состояния дел. Поэтому, в рамках бюджетного процесса этого года Министерство экономики попыталось впервые написать четыре отраслевые концепции: авиапром, автомобильная промышленность, ТЭК и еще что-то.
      В нефтегазовом комплексе мы хотим, чтобы были новые экспортные коридоры, чтобы создать условия, чтобы еще больше продавать нефти и газа. Соответственно, есть выбор Мурманск или Находка. Точно есть какая-то проблема и ее надо решать. Потому что существующие экспортные мощности не позволяют  увеличить экспорт нефти и газа. Мы хотим, чтобы наша авиационная промышленность, которая еще осталась, хоть что-нибудь производила. В качестве чего-нибудь было выбрано производство регионального самолета с радиусом полетов около полутора – двух тысяч километров, которые для России необходимы, на мировом рынке есть ниша, там нет ни Boing, ни Airbus. Здесь есть Bombardier и Embrier, канадцы и бразильцы. В принципе, в эту нишу можно влезть. Тем более, что спрос на такие самолеты будет расти не только в России, но и везде. Механизм тоже, вроде бы как, приняли, сказали, что все существующие заводы, конструкторские бюро объединим в одну компанию, и типа, пусть она работает. В автомобильной промышленности, понятно, что нужно спасать рабочую силу, давать работу. Там упор на привлечение иностранного капитала, с тем чтобы строить автосборочные заводы. Вот набор мер. Но, как только Правительство уперлось в необходимость выделения денег, все притормозилось.
      Понимаете, «я хочу чтобы …, но ничего для этого делать не буду, и платить денег не буду». Тогда, скорее всего, ничего не произойдет. Если и произойдет, то случайным образом. Отличие государственной политики от таких «хотелось бы», заключается в том, что чтобы что-то получить, нужно что-то вложить. Нужно либо закон поменять, либо льготы дать, либо деньги заплатить, прямо из бюджета. Выяснилось, что наше Правительство категорически против того, чтобы что-то куда-то платить. Чем меньше расходов, тем лучше нашему бюджету. Поэтому, обсуждение началось, но до практических решений пока не дошло.
      По поводу второго вопроса, я думаю, что пенсионный возраст будет повышаться. Без этого не удастся сбалансировать пенсионные доходы и расходы. Это проблема не только России, это проблема всех европейских стран, это проблема Соединенных Штатов Америки. То, что население стареет, и объем социальных обязательств резко растет. Для Америки, например, старение населения, то, что пенсионеры живут дольше – огромная проблема. Он  живут уже не 73 – 75 лет, они живут до 83 – 85 лет. Соответственно, медицинские расходы на пожилых людей растут с возрастом, чем дальше, тем больше. У американцев большие дебаты о реформе медицинского, социального страхования. У них не то же самое, что у нас, но, проблема с тем же самым содержанием. Изначально государство взяло на себя какие-то обязательства. Изменилась демографическая структура, изменилась экономическая база, и выяснилось, что государство не в состоянии финансировать свои обязательства. Соответственно, что-то надо делать, что-то надо менять. Изменение пенсионного возраста это один из наиболее очевидных шагов, которые можно сделать.
      Ведущая. Я добавлю, если позволите. Нынешнее Правительство, нынешний Президент вряд ли решатся на прямое голосование о пенсионном возрасте, вот не 55 лет, а 60. Хотя, в общем, по идее, это было бы как раз абсолютно правильно. Скорее всего, будет предпринята какая-то мера очень завуалированная, типа того, что сейчас предлагается, что человек, который работает дольше получает пенсию, которая ему начислена в полном объеме, а вот тот, кто выходит на пенсию в 55 лет - тетка, она вначале получает 20 процентов своей пенсии. Жить на это все равно нельзя, поэтому тетке все равно придется работать. Это не мытьем, так катаньем будет сделано, названо будет, что мы ничего не повышаем, а по сути окажется, что все равно деваться некуда. На эту тему довольно любопытную речь сказал господин Починок, когда он еще не был зам. представителя Президента в Южном федеральном округе, а где-то там подвизался в социалке по-прежнему. Он сказал достаточно грубо, а куда деваться, работать будут как миленькие, либо сдохнут. Вот и все.
      Вопрос. Регионы доноры, это же почти все сырьевые регионы, они экспортируют конкурентоспособную сырьевую продукцию, а регионы-реципиенты, у них же нет по сути ничего. Возможно ли в них открытие предприятий конкурентоспособных в мировой экономике, или в нашей стране это просто невозможно?
      Ответ. Один из крупнейших регионов-доноров это Москва.
      Вопрос. Понятно, Москва ничего не экспортирует, Москва собирает пошлины, понятно, откуда там все эти деньги. Нет, я имею в виду производство, такое нормальное, конкурентоспособное именно в мировой экономике, а не рассчитанное на внутренний рынок.
      Ответ. Вот смотрите, у нас 60 процентов прибыли в экономике производится в нефти, газе, черных и цветных металлах, лесе, лесопереработке и первичной нефтехимии. Эти шесть экспортных отраслей обеспечивают 75 процентов российского экспорта. Если они генерируют 60 процентов всей прибыли. Эти 60 процентов сконцентрированы в 7 или 15 регионах Российской Федерации. Просто так расположились российские природные ресурсы, или сталелитейные заводы построили здесь, а не там. Так получилось исторически, ничего поменять невозможно. Прибыльность сырьевого экспорта настолько велика, тем более, что цены на все сырьевые ресурсы выросли по сравнению с пятилетней давностью в два раза, вообще на все сырье, и на сталь, и на чугун, и на алюминий, и на никель, и на нефть, на все, кроме золота, и то и на него на 30 процентов цены выросли. Как с ними сравняться? Естественно, они пока будут впереди. Сможем ли создать единичные конкурентоспособные предприятия? Да, можем. Сделать так, чтобы регион не имеющий природных ресурсов вышел на уровень Хантымансийского автономного округа, наверно, невозможно никогда.
      Реплика. А как насчет наукоемких производств?
      Ответ. Да, есть. Они создаются, они существуют. Просто они генерируют небольшие доходы в масштабах экономики. Плюс ко всему нынешнее экономическая или бюрократическая среда в Российской Федерации приводит к тому, что не очень выгодно создавать здесь в России предприятия. Например, есть известная компания IBS, одна из наиболее продвинутых.
      Ведущая. Тут уже упоминался Караченский.
      Ответ. Это компания, которая много занимается оффшорным программированием, она пишет программы для крупных потребителей, в том числе для Boing, для Airbus, даже для Пентагона что-то писалось. Она структурирована таким образом, что у них центр прибыли находится на острове Мэн, а больше половины сотрудников, которые там занимаются программированием, работают как индивидуальные лица, по договору с какой-то компанией. Здесь структурирование бизнеса невозможно. Потому что как только они структурируют бизнес, они обязаны платить все налоги по российскому законодательству. А они говорят, мы конкурируем с индийцами, а у индийцев есть закон, что для компаний занимающихся программированием сумма налогов не может быть больше 3 или 5 процентов. Вот не может и все. Там создана специальная зона – Бангалор.
      Но, смотрите, даже объем экспорта программного обеспечения из Индии, где очень развито оффшорное программирование, составляет 5 миллиардов долларов, а экспорт Российской Федерации в прошлом году составил 170 миллиардов, а в этом составит 190 – 200 миллиардов. То есть, даже если мы когда-то вдруг догоним Индию и будем производить программной продукции на 5 миллиардов долларов, в масштабах экономики это все равно не очень много. Нужно четко понимать, что у нас удельный вес сырьевого сектора огромен, у нас сырьевая экономика. Можно создавать наукоемкие производства, но тогда государство должно чем-то пожертвовать. У меня была недавно одна дискуссия, мне говорят, вопрос в том, что у меня сейчас вообще нет компании, я здесь не плачу никаких налогов. Я хочу создать компанию, дайте мне не платить налогов хотя бы три года. Потому что иначе я ее здесь не создам. Сейчас идет борьба между Боингом и Эйрбасом за самолет нового поколения. Эйрбас выкатил А380, огромный самолет на 500 с чем-то пассажиров, двухэтажный, а Боинг выкатил то, что у них называется Дримлайнер – Боинг 787, самолет нового поколения, но стандартный, там 250 мест. У Боинга это второй самолет, был Боинг 777, а это 787, который целиком спроектирован, построен и испытан на компьютерах, там все проектирование сделано компьютерно. По разным оценкам, от 30 до 50 процентов работ по проектированию работ Боинга 787 было выполнено в России, на конструкторском бюро, которое было создано в России. Боинг нанял здесь 3000 российских инженеров и посадил их за работу. Никакого юрлица нет, они просто платят им за заказ и все. Посчитать сколько это стоит, наша экономика кроме зарплат ничего от этого не получила. Так нет, это очень здорово, это хорошо. Заинтересованные лица утверждают, что русские сделали основную часть работы. Возможно, я готов этому поверить, не удивлюсь. У нас действительно стоимость инженерной рабочей силы существенно ниже, а квалификация высокая. И что дальше. Мы то от этого ничего не получили. Потому что мы решили конкурировать с Боингом, мы решили, что мы не будем с ними партнерами, мы с ними будем конкурентами. В результате они всех наших инженеров взяли к себе, а наши конкурент где-то исчез.
      Вопрос. Не завидуйте ХМАО и ЯНАО. ХМАО приняли в этом году свой бюджет с дефицитом 9 процентов, что, правда, не помешало им создавать в марте свой Стабилизационный фонд. Я бы хотела поговорить о причинах неких новых трендов в экономике, не о Стабфондах, не о бюджетных отношениях. Есть мнение, что наблюдаемая сейчас инфляция, это ни что иное как то, что бизнес закладывает в цену конечного продукта расходы на взятки чиновникам, расходы на так называемую социальную ответственность бизнеса, расходы на содержание инфраструктурных объектов. Скажите пожалуйста, это верное мнение, или Вы, как экономист, видите какие-то другие причины инфляции, по которым Правительство ее удержать, видимо, уже не в состоянии?
      Ответ. Давайте начнем с бизнеса. Я думаю, что неправильно перекладывать на бизнес ответственность за инфляцию. Потому что инфляция это результат проводимой денежной политики. За инфляцию отвечает Центральный Банк, в первую очередь, и Министерство финансов, в любой стране мира. Правда ли, что у нас бизнес платит взятки? Правда. Правда ли, что у нас бизнес несет социальную ответственность, которая выражается в том, что нужно финансировать какие-то проекты, где власть говорит, что нужно заплатить сюда и сюда? Да, правда. Правда ли, что в отчетности российских компаний нельзя показать ту графу, где написано «взятки чиновникам»? Да, правда. Соответственно, что делать бизнесу? Представьте, что вы руководитель сырьевой компании с оборотом 15 миллиардов долларов, вас вызывает к себе зам. главы Кремлевской администрации и говорит, вот мы подумали и решили, что вы должны потратить 10 миллионов или 20 миллионов, или 30 миллионов на восстановление какой-нибудь резиденции Президента. Типа, заплатите деньги туда.
      Ведущая. Ровно это и произошло с Ходорковским в мае 2003 года.
      Алексашенко. Да не только с ним. Это происходит со всеми. Константиновский дворец – яркий пример, стоимость которого 300 миллионов, и на восстановление которого не было потрачено ни одной копейки бюджетных средств, о чем с гордостью сказал Управляющий делами Президента господин Кожин. Просто гордо вышел и сказал, мы вообще ни копейки не потратили, типа из воздуха восстановили, героическими усилиями. Теперь поставьте себя на место руководителя компании. Вы должны заплатить 10, 20, 30 миллионов, как взятки в графе отчетности провести нельзя, что делать то. Тут же нужно придумывать какие-то схемы, как уйти от налогов, чтобы эти деньги как-то вывести в оффшор. Потому что только из оффшора можно их каким-то образом в Управление делами Президента перечислить. Понятно, что все эти издержки, все это сидит в цене. Но, вряд ли это есть инфляционная составляющая. Скажем так, это разные вещи. Взятки в конечном итоге ведут к тому, что бизнес уходит в тень, и в серую, да, правда, на всех уровнях, начиная от олигархов и кончая владельцами пивного ларька или ларька, который продает сигареты у автобусной остановки. К нему приходит милиционер и требует 100 долларов, чтобы заплатить 100 долларов продавец должен что-то пробивать через кассовый аппарат, а что-то не пробивать. Иначе у него не получится вывести 100 долларов из оборота.
      Что касается инфляции, я бы сказал так, что бизнес вынужден закладывать в свой экономический план тот уровень инфляции, который есть сегодня. Потому что есть такое понятие – инфляционное ожидание, это то, чего ждет экономика, какая будет инфляция в ближайшие месяцы. Во всем мире инфляционные ожидания равны текущей инфляции. Каким-то образом на эти инфляционные ожидания может воздействовать позиция, в первую очередь словесная, руководителя Центрального Банка и руководителя Министерства финансов. Скажем, есть такой известный человек, которого зовут Алан Гринспен, который возглавляет Федеральную Резервную Систему США. Каждый раз когда он делает публичные выступления, за несколько дней известно когда и где он будет выступать, и все с напряжением ждут, ну что он такого скажет про инфляцию. И все выискивают второй, третий смысл, нюансы, смотрят, чем это выступление отличается от предыдущего, анализируют, потому что понимают, что ни одного слова зря не скажет. Соответственно, если он говорит, что мы опасаемся инфляционной угрозы, то это означает, что инфляция может возрасти, что процентные ставки могут возрасти, все понимают логику его действий, и он очень внимательно следит за каждым своим словом. У него не бывает случайных слов. Он строит свое выступление так. Послушайте выступление нашего Председателя Центрального Банка или нашего Министра финансов. С инфляцией? Да у нас все в порядке с инфляцией, у нас нормальная инфляция, мы делаем все. Нормальная, это означает, что наша инфляция 12 процентов в год останется такой, какая она есть сейчас, и делать они ничего не будут. Дальше начинается для бизнеса следующее, 12 процентов в год – это 25 процентов за 2 года, никакой бизнес-план невозможен. Если вы попытаетесь заложить 25-ти процентную инфляцию, а еще у вас там тариф на электроэнергию, тариф на тепло, на транспорт, на связь, которые растут по-разному, то у вас не возможно бизнес-планирование. Поэтому, бизнес, что ему остается, сказали, что с инфляцией все в порядке, значит, как сейчас есть 12, так я свою цену и буду на 12 процентов в год равномерно увеличивать. Потому что мне пообещали, что с инфляцией все останется как есть. Ответственность бизнеса, конечно, все цены в конечном итоге определяются бизнесменами теми, кто продает товар и услуги. Их тоже надо понимать. Бизнес легче вести при низкой инфляции. Нельзя же его остановить, сказать, что мы останавливаем всю экономическую деятельность, пока инфляция не составит 5 процентов.
      Ведущая. А какой все-таки прогноз инфляции на этот год.
      Ответ. Мой прогноз, что она будет от 11 до 12 процентов. Такая же как в прошлом году. И дай бог, чтобы она была ниже, чем в прошлом году, потому что пока первые три месяца у нас инфляция выше, чем год назад.
      Вопрос. На сколько я понимаю, с одной стороны, в ближайшее время от России потребуется увеличение объемов добычи, переработки и экспорта нефти. То есть, это потребует от нефтяников вложения больших средств и определенной развязанности рук для того, чтобы все это развить. С другой стороны, государство делает все, чтобы заорганизовать бизнес, чтобы взять нефтяников на короткий поводок. Это как-то связано между собой, как-то объясняется?
      Ответ. Конечно, это связано. Ведь обидно же, когда есть компания, которая стоит десятки миллиардов долларов, когда она принадлежит частным лицам, которая выплачивает себе дивиденды сотни миллионов долларов в год, обидно. По человечески обидно и завидно. Поэтому хочется это дело у них отобрать. Помните, у нас был Министр финансов, который сказал: «Делиться надо». Дальше, помните, с чего мы начинали сегодняшнюю встречу, я вам рассказывал, что новая нефть – дорогая. Ведь с той же проблемой сталкиваются и российские компании, у них тоже старые месторождения заканчиваются, нужно идти в новые месторождения. У российских компаний новые месторождения тоже дорогие. Скажем освоение Восточной Сибири точно требует затрат не 10 долларов на тонну, как в Западной Сибири, а 25 или 28. Для этого нужны деньги, для того чтобы идти в новые регионы, осваивать новые месторождения российским компаниям также, как во всем мире нужны деньги. Им нужны деньги хотя бы для того, чтобы поддерживать добычу. 
      Сейчас посчитали, что при цене выше 30 долларов за баррель или 28 долларов, нефтяникам все равно, они новых денег уже не получают, им все равно, сколько стоит нефть: 29 или 45. Они получат примерно одно и то же количество денег. В результате, я думаю, что уже в очень близкое время выяснится, что у наших нефтяных компаний не хватает денег, для того чтобы осваивать новые крупные месторождения. То, что Юкос прекратил все свои инвестиционные программы, уже падение объема инвестиций происходит просто физически, стали меньше вкладывать. Выясняется, что удельный вес одной компании был настолько велик, что она прекратила инвестиции, и все остановилось. Экспорт нефти стали потихонечку снижаться. Все в мире связано.
      Реплика. В Правительстве это осознают?
      Ответ. Нет, пока не осознают.
      Вопрос. Насколько я знаю, компания Тойота очень хочет построить в России завод. Никак не получается, потому что последний раз им отказали. Они хотели в Петербурге, - нет где-нибудь, но не там, где-нибудь в каких-то регионах. С одной стороны, можно понять. С другой, у нас в Оренбурге есть ПО «Стрела», это оборонное предприятие, которое сейчас находится не в лучшем своем состоянии. То есть, два вертолетика и пару ракеток в года они могут выпустить, хотя и огромное предприятие. Им компания Самсунг предложила арендовать у них помещения с привлечением специалистов и прочего, гарантировали все, но наши отказались. Что это? Мы не хотим инвестиций? Это глупость? Как это понимать? Как к этому относиться? Нам, например, стало очень обидно. Как прикинули, что могло бы быть.
      Ответ. Мне тоже обидно. Я называю это так, очень многие наши политические руководители и, к сожалению, существенная часть общественного мнения страдают фобией, то есть боязнью, перед иностранным капиталом. Мы не хотим, чтобы наши предприятия принадлежали иностранцам. Кому-то нравятся блондинки, а кому-то брюнетки. Нам нравятся блондинки, или наоборот. Иностранцы не нравятся, даже попробовать не хотим. Нам не нравятся, мы их сюда и не пустим. Врагу не отдадим ни пяди родной земли. К сожалению, таких примеров очень много. Есть куча примеров в нефтегазовой отрасли. Китайцев не пускают. Китайцы говорят, давайте мы будем у вас потребителями, дайте нам хотя бы 20 процентов какой-нибудь нефтяной компании. Нет, не дадим. Компания Тоталь подписала с НОВОТЕКом договор о покупке 25 процентов – не дадим. Газпром продал китайцам какой-то маленький пакет, нельзя, забрать обратно. Мой любимый пример – силовые машины. Энергетическое машиностроение, Петербург, «Электросила», «Ленинградский металлический завод», «Завод турбинных лопаток». Один в один ситуация как с авиастроением. Это глобальная отрасль. В энергетическое машиностроении есть два крупных игрока в мире. Один называется «Дженерал электрик», другой называется «Сименс». У каждого объемы производства свыше 20 миллиардов долларов. У «Силовых машин» объем производства 500 миллионов долларов, то есть в сорок раз меньше. Так же как в авиации, есть Боинг и Эйрбас. При этом, технологически наши предприятия не модернизировались последние 30 лет. Для того, чтобы их довести до какого-то минимально приемлемого уровня в «Силовые машины» нужно вложить, по разным оценкам, от 250 до 300 миллионов долларов. Для самой компании неподъемные деньги. Потому что прибыль в этом бизнесе очень низкая, там прибыль идет на обслуживание электростанций, но не на производство оборудования. Бизнес низкорентабельный. Самое смешное, также как в авиационной промышленности, в этой отрасли нужны продукты, товары, которые вы можете продавать потребителям. Скажем, есть самолеты нового поколения, а есть парагазовые установки, которые работают на газе и дают тепло и электричество, коэффициент полезного действия 60 процентов. При том, что в тепловых электростанциях, которые сегодня есть в России, коэффициент полезного действия составляет 32 процента, то есть в два раза больше. Но, заменив одно на другое можно сэкономить 40 процентов газа. Экономический эффект огромен. Но, у «Силовых машин» нет парагазовых турбин в своей продуктовой линейке. У нас нет такого продукта. В мире он нужен. В мире нужно, чтобы мы поставляли парагазовые установки. Сейчас «Силовые машины» еще что-то продают, в основном на ядерных контрактах, для ядерных электростанций, в Китае, в Иране, в Индии. Сейчас они закончатся и все. Пришла компания Сименс и говорит: хотим купить. У нас есть производственная база в Америке, мы купили Вестингауз  в 98 году, у нас есть производственная база в Германии, мы хотим создать производственную базу в России. У вас квалифицированная рабочая сила с инженерным образованием, которого в Китае нет и не будет в ближайшие 20 лет, поэтому мы не пойдем в Китай создавать такое производство. Питер очень удобно расположен, потому что порт, удобно вывозить продукцию. Электросила была предприятием Сименса. Его еще до революции создавал Сименс. Это было бы возвращение к своим корням. Хотим. Готовы купить. Нельзя. Потому что энергетическое машиностроение это отрасль, которая обеспечивает национальную безопасность. Она глобальная, она не существует в России, она существует в мире. Нельзя. Я не могу придумать другого объяснения, кроме как боязнь.
      Ведущая. Боязнь это дело довольно-таки разное бывает. Бывает боязнь осознанная, а бывают те самые страхи, о которых мы позавчера говорили с психологом Асмоловым, когда ты просто не понимаешь, что с тобой происходит, но колбасит тебя в основном от твоего собственного невежества и обскурантизма.
      Вопрос.  Инвестиционную привлекательность называют необходимым условием для процветания региона. Я думаю, что в дотационных регионах над этой привлекательностью работают только власти. Что мешает бизнесу объединить свои усилия с властью? Неужели то, что деньги все равно заберет федеральный бюджет.
      Ответ. Что мешает объединиться бизнесу? Ничего не мешает. Просто власти этого не нужно. Федеральные власти точно не озабочены проблемой повышения инвестиционной привлекательности. Я позавчера был на одном совещании, где выступал министр Греф. Он сказал, что придумал какой-то дурак слово инвестиционная привлекательность, а теперь я оправдываюсь, что у нас она низкая. Да нет такого понятия, сказал Греф. Как с ними сотрудничать после этого, если он считает, что нет такого понятия. Это какой-то дурак придумал, и теперь все его повторяют. Люди не понимают. Я думаю, что одна из проблем российского правительства, российских властных структур состоит в том, что 90 процентов министров и их заместителей никогда не работали в бизнесе. Они не знают, как это выглядит с другой стороны. Они последние 15 лет просидели в разных кабинетах чиновничьих или советниками были. Если вы будете ездить все время на машине, въезжая в подземный гараж и выходя сразу оттуда сразу в лифт, вы так и не поймете, как там на улице. То же самое эти люди, они не понимают, и им невозможно это объяснить. Они не знают логики бизнес-решений. С ними безумно тяжело работать и договариваться.
      Ведущая. Теперь считают, когда не получается ее создать, самый простой способ сказать нет такого. Нам в понедельник рассказывал Олег Киселев про цены на землю под предприятиями и как ее выкупать. Запредельная ситуация. В Екатеринбурге цена сотки 49 тысяч долларов, так посчитали. Почему, что. У меня есть еще такое замечание, наша власть не ощущает себя стратегами, они все временщики. Поэтому набить свой карман сейчас, усидеть, детишек пристроить или передать пост своему другу это самое главное. Это максимум, на что они рассчитывают. Почему так сложилось, я не знаю, но действительно никто не думает на перспективу. А перспектива это все-таки нормальный кадастр, это нормальные цены, это научиться договариваться бизнесу и власти. Все таки, в стране с таким запуганным бизнесом, который пугали, пугали и продолжают пугать, власть должна сделать первый шаг. Ждать от бизнеса чего-то, когда его уже застращали так, что ему просто страшно, ничего не приходится. А власть не хочет, чего ей. До 2008 года дожить, а дальше хоть трава не расти. Проскочить. Помните, как у нас в Советском Союзе шло развитие: подъем – съезд, подъем – съезд. Так и теперь. Живем спокойно – выборы, живем спокойно – выборы, делать некогда.
      Вопрос. Насколько мне известно, Правительство разместило стабилизационный фонд в американских ценных бумагах. Почему не взять этот самый триллион рублей и не инвестировать его в российскую же промышленность.
      Ответ. Вечный вопрос. Начнем с того, что все доллары в мире хранятся в Америке. Не зависимо от того наличный ли это доллар, который хранится у вас в тумбочке или безналичный доллар на банковском счете. В конечном результате, все находится в Америке. Поэтому, если стабилизационный фонд наполовину в долларах, наполовину в евро, соответственно он размещен либо в Америке, либо в Еврозоне. Основная задача стабилазационного фонда, как это записано в законе, идеология, которую я разделяю, это обеспечить накопление и сохранность средств для решения будущих проблем. Мы говорили о стратегии, думаем ли вперед. Да, думаем. Вот стабилизационный фонд едва ли не единственный случай. Когда мы говорим, что возможна ситуация, когда нефтяные цены пойдут вниз. Да, возможно, что эти деньги нам понадобятся. Поэтому мы создаем стабилизационный фонд и вводим туда деньги. Скажите пожалуйста, вы возьмете на себя смелость спрогнозировать, когда именно произойдет спад нефтяных цен. Нет, не возьмете. Это означает, что деньги из стабилизационного фонда могут понадобиться в любой момент времени. Значит, что они должны быть ликвидными. Те средства, которые размещаете, вы их должны быть в любой момент времени иметь возможность превратить в наличные деньги, в рубли или в доллары. Второе, видимо, если вам доверено управлять такой копилкой, то для вас главное это сохранить эти деньги, а не сильно на них заработать. Потому что во всем мире чем выше доход, тем выше риск. Соответственно, у вас есть два критерия: первый – сохранность, второй – ликвидность. Выясняется, что под эти два критерия попадают бумаги с высоким рейтингом. Дальше – технический вопрос, это ААА или АА+, все резервы такого рода во всем мире зачастую не только у государств, но и у корпораций, хранятся в высоко рейтинговых бумагах.
      Возможно, эти инвестиции чему-то помогут. Мы уже обсудили, что 10 миллиардов долларов сумма не очень большая, и потратить ее очень просто. Представьте себе, мы взяли стабилизационный фонд и потратили в какие-то проекты, нам принесли, насчитали, что замечательно, через пять лет у нас будет удвоение, утроение, а через три года нефтяные цены упали. Что нам с вами делать. Мы же хотим провести структурные изменения, наукограды или региональный самолет, что-то такое значимое, явно не хлебопекарни строить. Если строить дорогу Москва – Петербург, то она вообще никогда не окупится. Это инфраструктурная затрата – новую железную дорогу построить. Они не вернутся никогда. Они вернутся через экономику в целом, где-то и когда-то. Но, под этот конкретный проект они не вернутся. Получается, вам принесли проект строительства нового авиационного производство, через пять лет они начинают производство. Но, вам нужно чтобы тот миллиард долларов, который вы вложили, вам вернули. Выясняется, что они этот миллиард начнут возвращать через пять лет, а вернут через десять, а нефтяные цены уже упали. Что делать? Вы, как стратег, каков ваш выбор? Вот стабилизационный фонд создается для решения будущих проблем, а не для осложнений. Иначе проще поменять политику: стабилизационный фонд не нужен, все деньги, которые есть, тратим сегодня. Я уже не буду говорить о том, что есть инфляционный эффект этих денег. Сегодня деньги пришли, мы их потратили, они ушли в зарплату, товаров больше не стало – это инфляция.
      У вас задача: сохранность и ликвидность. В любой момент вы должны иметь возможность расплатиться этими деньгами. Мощностями нефтеперерабатывающего завода, даже самого эффективного, который строится – невозможно.
      Вы идете по улице, и нашли 100 долларов или 200, или 1000. Есть  две линии поведения. Первая, потратить немедленно или при первой же возможности. Дойти до ближайшего магазина и все это дело потратить. Есть вторая, отложу ка я эту тысячу долларов, и глядишь года через три я буду покупать квартиру, и мне эта тысяча долларов пригодится. И та, и другая логика справедлива. Смысл создания стабилизационного фонда – это вторая логика. У нас могут быть проблемы. Мы слишком много заплатили в 98 году для того, чтобы еще раз наступать на эти грабли. Цена, заплаченная в 98 году, огромная. Все об этом хорошо помнят. Поэтому, я считаю, что мы не имеем права наступать на эти грабли. Стабилизационный фонд это защита от этих грабель, чтобы на них еще раз не наступить. Есть другие механизмы, пожалуйста. Если вы считаете, что можно что-то тратить, давайте договоримся, давайте в бюджете запланируем. Давайте договоримся, что мы закроем все школы в республике Бурятия и профинансируем строительство нефтеперерабатывающего завода в Калининграде, который будет поставлять бензин в Польшу. Эффективно? Безумно эффективно. Давайте закроем все театры, которые находятся на бюджетном финансировании, и построим нефтяной терминал в Балтийском море, БТС расширим. Тоже выгодно. Всегда нужно принимать решение, что количество денег, которое есть в бюджете, конечно. Даже если вы весь стабилизационный фонд в один бюджет сольете, все равно вам денег для решения всех проблем не хватит. У вас хотелок и желающих куда можно потратить деньги найдется очень много. У вас есть задача, стабильность и ликвидность, для решения будущих проблем, а они точно будут. Я уже обрисовал, что мы находимся в той стадии, где бюджетные проблемы совсем недалеко. Они уже на горизонте.
      Я считаю, что Абрамович купил себе игрушку – Челси, которая для него слишком дорогая. По моим оценкам, он на эту команду потратил миллиард долларов. Это не инвестиция, ее продать невозможно, никто не купит Челси за миллиард. Она столько не стоит. Миллиард стоят два футбольных клуба в мире, один называется Манчестер Юнайтед, другой называется Милан. Потому что они 15 лет занимаются раскручиванием своих акций и созданием рынка, а Челси частная команда. Ее нельзя купить за миллиард. Это как бизнес неэффективно, это игрушка. Да очень дорогая, но игрушка. Возможно, Абрамович из этого дела построит бизнес. Может быть, не знаю, посмотрим. Но, пока эта игрушка требует затрат. Бюджет Челси каждый год с дефицитом в 100 миллионов долларов. Соответственно, в эту игрушку нужно каждый год вкладывать еще 100 миллионов долларов. У Романа Аркадьевича есть деньги, он готов этим заниматься. Пока доходов он от этого не получает. Поэтому, это не стабфонд, это игрушка.
      Ведущая. С чисто человеческой точки зрения, он, конечно, правее чем Ходорковский, который просто позволил, чтобы у него это отобрали.
      Алексашенко. Челси отобрать невозможно, это правда.