Гришковец Евгений
      «Людей изменить нельзя, а помочь им можно»
     
     
     Асламазян: В этом зале сегодня собрались участники «Клуба региональной журналистики «Из первых уст» и участники конкурса «Время действовать», который организует Автономная некоммерческая организация «Интерньюс». Мы решили вас объединить по многим причинам. Прежде всего, потому что мы дружим. Наши организации дружат. «Интерньюс» давно и долго сотрудничал с фондом «Открытая Россия». Дружат наши организации, дружат наши сотрудники. Мы решили, что будет правильно, если на большой региональный фестиваль соберемся мы вместе: и те, кто участвовал в нашем конкурсе, и те, кто учится в клубе «Из первых уст». У нас единые спонсоры.
     Ясина: Про спонсоров получилось очень смешно. В биологии это называется перекрестным опылением. Потому что «Открытая Россия», пока еще могла, профинансировала «Интерньюс» на предмет проведения этого конкурса. А «Клуб региональной журналистики» был профинансирован фондом Сороса, Институтом «Открытое общество», за что ему огромное спасибо. Таким образом все получилось. 
     Асламазян: «Открытое общество», «Отрытая Россия». Вы получите рюкзаки, на которых написано «Время действовать». Там лежит много полезных, интересных и дорогих вещей. Они дорогие, потому что они важные. Там лежит сериал, который по инициативе «Открытой России» профинансировал «Интерньюс». Студия «Пилот» сделала этот большой мультипликационный сериал, который называется «Открытие России». Вообще, слова «открытый», «свободный» и так далее, я думаю, мы будем употреблять в течение ближайших 3 дней довольно часто и много. 
     Ясина: Наш фестиваль, наш форум будет необычным для каждого из вас, потому что участники конкурса «Время действовать» привыкли к одному формату, участники форумов «Клуба региональной журналистики» привыкли к другому формату. Мы их попытались совместить. Будут и умные лекции, и интересные конкурсы, и замечательные дискуссии. То есть каждый из вас получит то, чего он не получал в своей предыдущей работе. Я надеюсь, что вам будет интересно. 
     Асламазян: Мы подготовили очень большую, насыщенную программу, которая находится в ваших буклетах. Если на него внимательно посмотреть, буклет отражает современные тенденции журналистики. Начиная очень серьезно, к концу он желтеет. Я не знаю, обратили ли вы на это внимание. Вообще, это развлекательный буклет. В нем много всяких занятий, которые вы можете сделать, когда у вас будет свободное время. Сразу после нас, буквально через несколько минут, на эту сцену поднимется Евгений Гришковец, а потом вас ожидает большая дискуссия, которую будет вести Александр Архангельский. Прежде чем мы предоставим слово Гришковцу, я бы  хотела, чтобы Ира рассказала участникам конкурса «Время действовать», что такое «Клуб региональной журналистики». А я расскажу, что такое конкурс «Время действовать»
     Ясина: «Клуб региональной журналистики «Из первых уст» – это мой самый любимый проект в «Открытой России», потому что я его сама делала. Создан он 5 лет назад. Первый семинар у нас прошел в июле 2001 года. Сейчас нам исполняется 5 лет. Это наш пятый форум. Мы созданы для того, чтобы давать региональным журналистам столь же полную или более полную информацию, чем получают ее московские коллеги. Идея была в том, что если у московского или питерского журналиста есть руки, ноги и голова, диктофон и телефон, то он все то, что происходит у нас на семинарах, может получить сам. Просто нужно не лениться. А человеку из региона это намного сложнее по причине разницы во времени и по многим другим причинам, о которых не мне вам рассказывать. Мы собрали за 5 лет более 250 лучших российских экспертов в самых разных областях, начиная с экономики, заканчивая культурой, социологией, историей. Потом пришлось обсуждать неприятные вещи, такие как политика, правоохранительные органы. Тут страна подкинула темы, мы не хотели. 
     Мы жизнерадостно проводили по 2 семинара в месяц. Через семинары прошло более 3 тыс. журналистов за 5 лет. Многие бывали не раз. Здесь присутствует актив. Многие приезжают по пятому и шестому разу. Потом пишут, умудряются в своих региональных газетах публиковать интервью  Сатарова или еще кого-нибудь немодного в настоящее время. В общем, у нас содержательная тусовка, которая «открывает» мозги, расширяет горизонты, дает почувствовать себя не просто человеком, а Человеком с большой буквы. 
     Асламазян: «Интерньюс» – это организация, которая занимается развитием регионального телевидения. Мы проводили разные конкурсы. У нас был много лет подряд конкурс «Время действовать», «Новости – время местное». А два года мы проводим конкурс программно-социальных тем, который называется «Время действовать». Он проходил в этом году в двух городах: в Барнауле и в Вологде. В нем принимали участие 140 региональных российских компаний. Было более 500 работ. Более 20 компаний попали в финал. Жюри, часть которого присутствовало здесь, определило победителя. Кто победил в этом конкурсе, вы узнаете в третий день. Сегодня вечером мы будем праздновать день рождение Клуба «Из первых уст». Завтра к нам присоединится еще одна большая группа журналистов, которые участвовали в конкурсе под названием «Золотой гонг». Мы завтра вечером будем чествовать победителей конкурса «Золотой гонг». А послезавтра у нас будет много дискуссий, фильмов, разговоров, а вечером будет финал конкурса «Время действовать», где победители получат свои призы.
     Я хочу задать вам один вопрос. Приходилось ли вам бывать на спектакле Евгения Гришковца? А кто читал Гришковца? А кто видел его на телевидении? О чем будет говорить Евгений Валерьевич, я не знаю. Это его обращение к молодым журналистам России.
     
     Гришковец: Здравствуйте. Я вчера очень удивился, когда после спектакля прочел программу этого мероприятия. Я прочел там такое название «Людей изменить нельзя, а помочь им можно». Это название моего выступления. Я не давал этого названия. Наоборот, я считаю, что ни изменить людей нельзя, ни помочь им нельзя. Во всяком случае, нельзя ставить перед собой такую задачу. Как можно ставить такую задачу? Неизвестно, помог ты кому-нибудь или нет. Может быть, кому-то кто-то и помог. Люди редко дают возможность им помочь. Я сам не смогу сформулировать, чем мне можно помочь. А в том, чем я занимаюсь постоянно, мне никто не может помочь. Правда, и помешать никто не может, чтобы ни происходило. Меня сюда пригласили, и мне приятно, что я нахожусь на своей территории, то есть в театре. Это все-таки театр. Скорее вы находитесь на моей территории, на территории театра. Тут мне как-то спокойнее, хотя я в этом театре никогда не играл. То, что я сейчас скажу, это мое частное мнение. Если бы я не делал свою минутную программку, то я бы отказался от участия в этом мероприятии. Что я могу вам сказать? Какие у меня есть основания для этого?
     В свое время я закончил филфак Кемеровского государственного университета. Я учился вместе с журналистами. На нашем филфаке училась небольшая группа журналистов. Кто-то из них стал известным журналистом. Их можно увидеть на разных каналах не только местного кемеровского телевидения. Я с тех пор не люблю журналистов. Во-первых, эти люди каким-то особенным образом отличались от тех людей, которые пришли изучать академическую науку в университет. Они пришли заниматься чем-то совсем другим. Я видел, как в этих людях очень быстро возникала уверенность в том, что они готовы и могут судить обо всем, каждый день и помногу. Потом отчетливо стало видно, что в них исчезают всякие сомнения. К тому времени у меня еще не брали интервью, но я видел, как журналисты берут интервью у разных людей и все время кивают. Может быть, они хотят показать этим, что они слышат того, с кем беседуют. Я понимаю, что этого делать нельзя. Вам приходится брать интервью или общаться с теми людьми, которых вы не уважаете или которые высказывают мнения, расходящиеся с вашим мнением. Почему же вы киваете? Нельзя кивать, когда ты разговариваешь с негодяем, мерзавцем или тем человеком, который говорит какие-то ужасные вещи. Если вам приходится в силу профессии с ним беседовать, как можно кивать, когда он говорит какие-то ужасные слова? 
     В программке написано, что это программное выступление. Я не могу назвать свое выступление программным никоим образом. Меня попросили выступить перед вами, и я думал, что это будет коротко. Там написано, что полчаса. Полчаса я говорить не смогу. Это слишком ответственно в данной ситуации. Скажу, почему я решил это сделать. Потому что я делаю эту маленькую программу на СТС. Почему на СТС? Потому что на СТС нет новостей. Значит, на этом канале, как минимум, точно не лгут. Если бы предложили бы делать на другом канале, вряд ли бы я согласился. 
     Я выслушал много скепсиса, встречаясь с журналистами, особенно в самом начале, как только я появился на этом канале. Мне задавали много вопросов: «Зачем это вам, для чего вам это нужно, что это такое». Я отдавал себе отчет в том, что я появляюсь на экране телевизора. Меня предостерегали люди, дескать, запачкаешь свое доброе имя тем, что шагнул в телевизор. Журналисты меня об этом спрашивали: «Как вы можете запачкать свое доброе имя тем, что шагаете в телевизор?». Те люди, которые ко мне хорошо относились и относятся, таким образом меня предостерегали. Я понимаю, что этой маленькой программкой я никому не помогаю. Я не считаю, что я могу этим кому-нибудь помочь. Уж точно я не исполняю какую-то миссию. По крайней мере, из-за того, что я нахожусь в телевизоре, из-за того, что я запятнал свое доброе имя, я могу сказать, что я интеллигентски не чистоплюйствую по этому поводу, не берегу себя от телевизора. Могу сказать, что в том, что происходит на главных российских каналах не в смысле новостей, а в смысле того, как там выступают люди, какой там есть юмор, я вижу какой-то кошмар. Мне от этого неприятно. Я от этого незащищен, мои дети от этого незащищены. Когда я переключаю телевизор, на некоторое время эти люди попадают ко мне домой. А у меня дети дома. То, каким образом в этих программах реализуется тот язык, на котором мы говорим и думаем, это тоже небезобидные вещи. Я не составляю этому альтернативы своей минутной программкой. Во всяком случае, я могу об этом вот так вот говорить. 
     Я не маргинал, я люблю родину и говорю об этом. Но когда я говорю, что я люблю родину, то это очень ответственное заявление. Тут сразу надо начинать говорить: «Родина и государство. В моем случае это разные понятия. Если я говорю, что я люблю свой родной город Кемерово, то тут нужно вступать в очень длительные объяснения, иначе тебя сочтут идиотом. Я проехал очень много по стране за последние 3 месяца: я был на Урале, объехал весь Урал, сейчас я был в Поволжье, проехал 3 тыс. км. просто на автомобиле. Была затяжная весна. Мы ехали вдоль распаханных полей, на которых лежал снег. Линии высоковольтной передачи. Дороги федерального значения очень плохого качества. Грязные остановки. Опять линии высоковольтных передач. Еще раз линии высоковольтных передач. Какие-то грустные деревни с заборами. Я это все люблю. Мне там тоскливо и нехорошо. Но это я знаю глубоко. Никакую другую страну так глубоко я знать не смогу и так чувствовать не смогу. И еще, я все время борюсь с тем, что я, такой известный и успешный человек, не смотрел в окно хорошей машины, на которой меня везут из города в город, как турист. В то же время, я уже чувствую, что я путешественник. Что значит, путешественник? Я могу взять региональную газету, прочесть про то, как кого-то разоблачили, как что-то случилось или какие выявлены финансовые махинации в каком-то городе, порадоваться, что все это происходит не в том городе, в котором я живу, поехать дальше. Во всем этом есть легкость путешествия. И все равно, как бы я не перемещался по стране, я здесь не путешественник. Точнее, я все время борюсь с чувством путешественника в себе. Все время его в себе давлю. 
     В книжке «Реки» я описываю ту ситуацию, когда мне первый раз стало стыдно за ощущение путешественника в собственной стране. Я рассказываю про то, как мы ехали на юг из города Кемерово. Это был 1991 год. Мы ехали в Сочи. Был ужасный прицепной вагон. Мы ехали 5 суток из Кемерово до Сочи. Где-то в районе южного Урала был какой-то полустанок. Именно, что полустанок. Поезд остановился на этом полустанке, хотя не должен был там стоять. Там, на этом полустанке стоял один-единственный человек, дед непонятного возраста. У него был мешок. А деньги тогда были, но купить ничего не было возможно. У него было мешок. А на всех полустанках чего-то продавали. Мы спросили: «А чего ты продаешь?». Он говорит: «А я везу лапти продавать». У него был мешок лаптей. Я вышел. Было непонятно, когда тронется поезд, потому что он мог тронуться в любой момент. Я говорю: «Дай мне лапти». Я не помню, какого достоинства тогда были купюры. У меня было 50 рублей, а лапти стоили 10. Он долго ковырялся в своем мешке, чтобы найти лапти моего размера. А мне нужны были лапти, чтобы что-то купить и, наверно, повесить их на стенку в качестве сувенира, только для этого. Он нашел лапти именно моего размера, протянул их мне. А компания у нас была большая, я был очень молодой. Мне было только 25 лет. Они высунулись и говорят: «Ты скупай все, потом бизнес сделаем». Я беру лапти и протягиваю ему 50 руб. Он говорит: «Сынок, я не наторговал еще, у меня сдачи нет». А эти 50 рублей были деньгами, но небольшими деньгами. И я не знал, как себя вести. Я еще был молодой, я сказал: «Да ладно, дед, оставь себе». Он говорит: «Да ты что?». У него была большая рука, а я с ним еще почему-то говорил на ты, говорил ему «отец». И тут поезд тронулся. Я взял эти лапти, ступил на подножку вагона. И так и едем. И полустанок деревянный. И дед с этой пятидесятирублевой бумажкой пошел за этим поездом. Потом он спустился по ступенькам и еще некоторое время бежал, не знал, что сказать. Для него это были огромные деньги. Я ему говорил: «Успокойся». А когда он стал отставать от поезда, он мне крикнул: «Сынок, весь сенокос проходишь». И вот тогда мне стало сильно стыдно за ощущение такой легкости, за ощущение путешественника в собственной стране. Как мне кажется, в той стране, которую я знаю и сильно люблю. 
     И мне до сих пор бывает стыдно. Особенно стыдно, когда я приезжаю в город Архангельск, например. Точно так же, как и в свой родной город Кемерово я приезжаю, отыгрываю там 2 спектакля, потом еду в аэропорт. Подъезды ко всем нашим аэропортам одинаковые. И обстановка в этих аэропортах одинаковая. И какие-то типовые здания аэропортов, тоже одинаковые. Я это все тоже хорошо знаю. Я улетаю. Я уже уехал. Я понимаю, что даже если я не буду себя ощущать путешественником, меня будут таковым ощущать в моем родном городе и в тех городах, куда я приезжаю, чего бы я там ни говорил и что бы я там ни чувствовал. Мне за это чувство стыдно. 
     Я часто встречаюсь с журналистами и вижу, что им не стыдно. Совсем недавно я был в Казани и разговаривал по поводу своей книжки, над которой я работал год. Я не буду говорить, что это очень хорошая книжка. Но я над ней трудился год. Я встречался с журналистами. Мне задавали разные вопросы. И я открылся. Я еще ничего не видел в Казани. Мне очень понравилось, когда мы подъезжали к городу и видели Казань на закате, белый Кремль. Это было очень красиво. Меня спросили, что я купил в городе Казани. Я сказал: «Я купил картину 1964 года. Маленький полустанок. Соцреализм». А когда я улетал из Казани через 2 дня, я в газете «Татарстан» прочитал маленькую заметку, что Гришковец, который в последнее время заделался телеведущим, теперь скупает картины. Коллекция его еще маленькая. Он скупает в провинции картины наших художников, потому что московские цены ему не по зубам. Это писал ваш коллега. 
     Знаете, почему в России не приживаются книги с комиксами? Во всем мире они очень популярны. Есть отдельные магазины. Там есть потрясающие произведения. Уже практически классика комиксов. Потому что книга с картинками в России кажется чем-то несерьезным. К книге у нас относятся серьезно. И к человеку с газетой у нас относятся серьезно. Человек читает газету, наверно, у человека есть гражданская позиция, он умный человек. А есть такие газеты, которые в руки взять нельзя, это стыдно, после этого надо мыть руки. Это все тоже делают журналисты. Это вера в то слово, которое напечатано на бумаге, она серьезная. И к тому слову, которое говорится из телевизора, тоже очень серьезная вера. В тех самых городах, названия которых я не знаю, везде смотрят телевизоры и читают газеты. И ту же самую книгу «Реки» я заканчиваю следующими словами. Когда я был маленьким и забегал в подъезд своего дома, видел в дырочке почтового ящика газету, я не чувствовал в этой газете никакого предостережения, ничего того, что будет со мной потом в жизни. Я радостно кричал: «Деда, газеты принесли».  
     Почему я это говорю? Потому что среди журналистов у меня есть друзья, коллеги, которых я ощущаю коллегами. Те люди, чей голос я хочу слышать, чью интонацию я стараюсь найти в тех же самых газетах. Их немного, но они подтверждают, что они являются тем самым исключением, которое подтверждает правило. Журналистика – это такая профессия, которой я бы меньше всего желал бы своим детям по той самой причине, о которой я говорил. Но в то же время есть те самые голоса. 
     Мы стремительно живем. Наша страна так стремительно живет, что сейчас, включая телевизор и видя те самые заставки НТВ или РТР, мы встречаем людей, которые переродились, изменились. Им должно быть стыдно. Я смотрю в эти лица и вижу, что им не стыдно. Тогда, глядя на них, становится стыдно мне. Я же все равно живу с ними в этой стране, я стараюсь что-то чувствовать. У меня же есть мое мнение. У меня есть мнение о том, что происходит в этой стране. У меня есть какая-то позиция. Я не маргинал. Честно вам скажу, я хожу на выборы. Я всегда хожу на выборы, на региональные и городские. Я голосую, голосую за тех кандидатов, которые предложены в этом списке. Когда-то я вдруг понял, что это единственная моя возможность. И еще я понял такую вещь. Мой голос весит ровно столько же, сколько голос той бабушки, которой дали денег через ЖЭК, чтобы она пришла, и ей сказали, за кого голосовать. Или мужика, которому за углом налили и сказали, за кого голосовать. Мой голос весит ровно столько же. Когда-то меня это беспокоило, и я переживал по этому поводу. Как же так, я,  человек с высшим образованием, переживаю за страну, у меня есть гражданская позиция, я не идиот, а мой голос весит столько же, сколько голос той бабушки и того очень пьющего человека. Но потом я понял, что мой голос весит столько же, и понял, что это правильно, что только так и возможно. Да, мой голос весит столько же, ничуть не больше. И это моя единственная возможность каким-то образом влиять на жизнь страны – опустить эту бумажку. И как только я понял, что он весит столько же, – и это хорошо и правильно – тогда я понял, что я могу что-то говорить другим людям, писать книги и исполнять спектакли. Только после этого я смог это делать.
     
     
     Вопрос: О вас еще было много известно, как о музыканте. Не могли бы вы сказать свое отношение к этой области. Вы считаете, что вы там можете себя выразить?
     Гришковец: Нет, конечно. Я никакой не музыкант, не певец. Я с детства мечтал быть не писателем и никак не театральным артистом. Конечно, когда я в детстве слушал музыку, я мечтал что-то исполнять на сцене с музыкантами. Я познакомился с музыкантами, придумал, что это можно делать. Это кто-то назвал мелодекламацией. Есть такой проект, где я говорю что-то под музыку. Я об этом мечтал и добился этого. Вы не слышали, как я это делаю? Слышали? Тогда чего же вы спрашиваете? Если бы я спел, вы бы меня ни о чем не спрашивали. Если бы я спел, от меня бы отвернулась вся публика, все мои близкие друзья и даже дети стали бы со мной после этого не очень разговаривать. 
     
     Вопрос: О какой родине вы мечтаете? Вы очень много рассказывали о том, что вы очень любите родину. Какой бы вы ее хотели в своей жизни увидеть или получить? Какая мечта?
     Гришковец: Есть только та родина, которая есть. Какой бы она стала, я не знаю. Сейчас объясню. Дело в том, что я не модельер, поэтому я пользуюсь той одеждой, которая есть. Меня она устраивает. Я захожу в магазин и нахожу ту одежду, которая мне подходит. У меня нет мнения о том, какая может быть одежда. У модельеров есть мнение о том, какая может быть одежда. Я писатель. Меня не устраивает та литература, которая есть, поэтому я пишу книгу, которую сам бы хотел прочесть. Я не политик. Поэтому я живу в том государстве и в той родине, в которой живу. Здесь живу. Я не знаю, как это сформулировать. Мне кажется, я глубоко ее знаю и чувствую. Меня многое здесь беспокоит, тревожит, раздражает, что-то доводит до бешенства, за что-то мне страшно стыдно, особенно когда я нахожусь за границей. Что-то вызывает во мне гордость. Но я не знаю, какая она должна быть. Политикам кажется, что они знают, какая она должна быть. Это мое представление о политиках. Я – нормальный человек, а политики – нет. Я не говорю о политиках в частной жизни, я говорю о политиках в их профессиональной деятельности. Политики предлагают какие-то выходы, какие-то способы, какие-то схемы. Они полагают, что они знают, как должна жить наша страна и государство по-другому. То есть, как должны жить люди. Они утверждают, что они знают. Они пишут программы. А я не знаю, как жить мне. О какой же тогда другой родине и другом государстве я могу мечтать? Я хочу, чтобы было лучше. Или, точнее, я хочу, чтобы было просто хорошо. А как хорошо, я не знаю. Я все время стараюсь в своей жизни что-то устроить, чтобы было не так, как есть. При всем при том количество счастья в моей жизни не увеличивается с количеством успеха или каких-то материальных средств. Так что я не знаю, какая она должна быть. Я не представляю  ее себе другой. Я хотел бы, чтобы она была другой, но какой – я не знаю. 
     
     Вопрос: …
     Гришковец: Я бы очень хотел, чтобы моя дочь была врачом. Сыну сегодня исполнилось 2 года. Я еще не знаю, кем хочу, чтобы он был. А смотрю на дочь и думаю, что я очень бы хотел, чтобы она была доктором.